Перрон для оптимистов
Шрифт:
Роза же вспоминала эту счастливую ночь много лет спустя, каждый раз когда резала вдоль «Городскую булку» из советского магазина, чтобы вложить в неё масло и сыр. Она удивляла всех, называя эту булку французской, и грустно приговаривала:
– Не хрустит, не пахнет, не такая.
А в тот миг всё на свете хрустело, благоухало и радовало. Настоящий праздник, только настоящего дела не было.
И оно обозначилось. Товарищи по партии поручили им найти помещение для собрания эмигрантов. Роза с пылом взялась за дело. Она арендовала небольшой ресторанчик «для торжества четы Соминых». Людей на «семейный праздник» собралось
Он приехал вовремя, сразу вошёл в центр зала и стал говорить. Это больше походило не на реферат «О сменовеховцах», который все ждали, а на мощную агитационную речь. Ленин ходил по кругу, смотрел прямо в глаза, следил за выражением лиц, словно хотел понять, всё ли точно сказано, всё ли убеждает. Роза долго не могла прийти в себя от внутренней силы этого человека. Они с Самсоном потрясённо молчали, когда убирали арендованный зал после собрания.
Хотя, может быть, такое сильное эмоциональное воздействие этой речи появилось у Розы гораздо позже в отточенных рассказах старой большевички внукам, правнучке и многочисленным отрядам пионеров. А может, такой наплыв чувств случился и тогда в ресторане на улице Дайтан, 8, ведь она ждала третьего ребёнка.
В 1913-м из-за беременности Розы переехали в Верофлей округа Версаль в четырнадцати километрах от центра Парижа. Снимали недорогую часть дома в семейном пансионе, часто приезжал и жил с ними подолгу Лёлик. Роза уговаривала Илью отпустить Лёлика на природу. Вместе ходили в Версаль, гуляли по парку, заходили в музей. Нюся потом всю жизнь вспоминала, как уписалась в Версале у кровати Людовика какого-то.
Здесь же, в Верофлее, у Розы родился сын. Имя, как всегда, выбирал Самсон.
– Он будет Виктор – победитель, – торжественно объявил счастливый отец.
– О-о! Виктор – это совсем по-французски! – шутливо грассировала Роза.
Илья. Париж. 1911
– Боже мой, Анатолий! Когда ты приехал? Как устроился? Кого уже видел? Чем думаешь заниматься? Я очень рад! – Илья, как всегда, говорил с восторженным напором.
Луначарский щурился отутреннего парижского солнца и не спешил отвечать на вопросы Ильи. Он словно проверял на себе постулат любимого Ницше о важности каждого проживаемого человеком жизненного момента.
– Анатолий! Ты меня совсем не слушаешь! – Для импульсивного Ильи важно было получить ответ на всё и сразу.
– Почему же! Отлично слышу. Приехал вчера как постоянный корреспондент газет «Киевская мысль» и «День». Встретился только с тобой и… да, здесь прекрасный кофе, – Луначарский отвечал медленно и вальяжно.
– Соня вспоминает тебя с благодарностью. Если бы не ты, ей бы ни за что было не одолеть семинары Авенариуса [15] в Цюрихе! – Илья искренне был рад приезду дальнего родственника.
15
Рихард Авенариус (1843-1896) – швейцарский философ, профессор философии Цюрихского университета.
– Да… Замечательные университетские деньки! Тебе повезло, мой старый товарищ, не каждому достаётся такое сокровище.
– А вторая половина – Париж! – подхватил Илья. – Я словно растворяюсь в этом городе. Не понимаю ностальгического воя многих наших. Здесь вся энергия, красота и каждодневная инспирация!
– Ох, Илюша! Ты всё такой же восторженный визуалист. – Луначарский сосредоточился на маленьком солнечном зайчике, который дрожал на блюдце и пропадал, как только чашка становилась на место. – Вся энергия скоро сосредоточится у нас в России. Хотя в чём-то я с тобой согласен. Париж, безусловно, обладает La magie du Lieu (магией места).
– Я художник, Толя. Мне без этого никак, – Илья чуть обиделся на ироничный тон Луначарского.
– Именно поэтому ты мне сейчас необходим. Знаешь фаланстер «Улей», La Ruche, в тупике Данциг? Там живут некоторые русские анархисты, мне надо с ними встретиться, – Анатолий продолжал говорить с прикрытыми от утреннего солнца глазами, как будто речь шла не о делах.
– Уволь меня от этого. Мне хватает уже анархистов! Недавно «материализовался» Самсон, и, какты понимаешь, мне приходится терпеть все эти разговоры о скором торжестве революционной мысли и от него, и от Розы, – Илья отвечал с нарочитым раздражением.
– Но ты же художник. И наверняка знаешь кого-то из обитателей «Улья», – Луначарский знал, чем зацепить Илью.
– Ну, я знаком только с Осипом Цадкиным [16] , удивительным скульптором, – он, кстати, из Витебска. Настоящий бунтарь! – Илья хотел продолжить рассказ о художественной жизни нынешнего Парижа, но Луначарский нетерпеливо прервал собеседника:
– Значит, вперёд! Вольёмся в мир современного искусства! А с Самсоном и Розой мне тоже обязательно нужно увидеться! Как говорил великий француз Дени Дидро: «Общаясь с людьми, человеческий разум достигает невероятной ясности. Веди меня, о Аполлон, в чертог богов, искусств и совершенства!»
16
Осип Цадкин (1890-1967) – скульптор, гравёр, поэт.
…
– Вы к кому, месье? – окликнули их по-французски. У входа в «Улей» всегда кто-нибудь дежурил. Так можно было перехватить потенциальных покупателей из любителей современного искусства или получить разовую работу от хозяев кафе и маленьких лавочек: таким всегда требовалось обновить вывеску.
– Нам бы кого-нибудь из журнала «Буревестник», – уверенно заявил Луначарский.
– Шпики, значит! Шпикам входа нет, – насмешливо резюмировали дежурные. Здесь чужаков не любили.
– Я бываю здесь у скульптора Осипа Цадкина. Он мой друг. У него мастерская во втором этаже, – примирительно сказал Илья.
– А-a! К Цадкину… проходите… – разочарованно протянул один из встречающих.
То ли скульптор не был их конкурентом, то ли денег они не почуяли, но Илья с Анатолием через минуту вошли внутрь.
Было темно и пыльно. Гости пробирались по заброшенному зданию Мекки свободного искусства, пристанищу художников всех направлений и национальностей, в надежде найти хоть кого-нибудь. Вдруг Анатолий наткнулся на что-то мягкое, от толчка оно зашевелилось, отчётливо запахло спиртным.
– Твою ж мать! – раздалось по-русски снизу.