Периферия

Татур Сергей Петрович

Его ноги запутались в колючих лозах ежевики. Нетронутая ягода, это же прелесть! Крупные лиловые кисти. Сок на ладонях, сок на губах. А если бы лесу этому не было конца-края? Он вспомнил, как поразило его журнальное сообщение о том, что многосерийный «Тарзан» — фильм, которым мальчишки его возраста бредили и который погнал их на деревья, чердаки и крыши, снимался на лесной площадке размером двадцать на двадцать метров, и лианами были обыкновенные веревки. Жалкий этот реквизит создавал полное впечатление непроходимых, всепоглощающих джунглей.

Налакомившись, он вернулся к

костру. И вовремя: следовало подкормить огонь. Может быть, выкупаться? Метров двадцать пять, и он на том берегу. Туда подтолкнет течение. А обратно? Как жаль, что он не запомнит всего этого — ни лиловой стены дикого леса, ни белой песчаной косы, ни ухабов волн на стремнине Чаткала, ни замшелой массивной скалы напротив. Он запомнит все то, что видит сейчас, как единый мазок, как изумление перед первозданностью образа. Детали же память не удержит. Не потому ли эта горная страна всегда нова, хотя некоторые маршруты пройдены им многократно? Да, но здесь он еще не был, и наградой ему этот удивительный лес, который уже в десяти метрах от опушки воспринимался как беспредельная чаща.

«Ах, девочка Ада, чего тебе надо?» — пропел он и повторил куплет несколько раз. Мгновенно была преодолена дистанция в двадцать лет, и он увидел себя школьника и прекрасную девушку, которую давно уже и безвозвратно поглотило человеческое море. Несбывшееся сначала напомнило о себе негромко и вкрадчиво, затем нахлынуло и окружило его, и он растерялся, остро почувствовав его нетронутую, не притупленную временем силу. Он знал: несбывшееся будет напоминать о себе постоянно. Только в смертный час оно неслышно ступит на задний план, и внятно прозвучит сказанное не им: «Не жалею, не зову, не плачу…»

Он вздрогнул: с реки донеслись голоса. Вылетел, приплясывая на стрежне, плотик-катамаран с четверкой водных туристов в красных спасательных жилетах. Рядом закачался второй. Бойко замелькали алюминиевые весла. Надувные торпеды переориентировались, нацелились на берег и вползли на влажную песчаную косу.

— Хозяин, принимай гостей! Нет возражений?

— Здравствуйте! — очнувшись от созерцания, приветствовал прибывших Николай Петрович. — Располагайтесь, пожалуйста.

— Костя, — представился Ракитину плотно скроенный красивый парень с пристальными, очень светлыми глазами и приятной желтизной в волосах. У него был сосредоточенный, пытливый взгляд исподлобья — и вдруг, неожиданно совершенно, он улыбнулся доброй, бесхитростной мальчишеской улыбкой. Угадывался в нем и здоровый практицизм бывалого человека.

— Коля Петрович! — вдруг раздалось из-за широкой Костиной спины, и жаждущие объятий руки потянулись к нему, и начались объятия и лобзания. То был Эрнест Сергеевич собственной персоной, стройный до черноты, неузнаваемо помолодевший. — Мать честная, сам Коля Петрович сидит на пустынном бережку! — восторгался бывший танкист и светился, светился радостью. — Ядгар, дуй сюда бегом! Ты полюбуйся на хозяина этого уютного бережка!

Николай Петрович обнял Ядгара Касымовича, удивляясь сюрпризу. Надо же, где довелось свидеться — не в шумном городе, а на горной тропе, в местах для встреч и свиданий не предназначенных. Повосторгались шумно,

поохали, похлопали друг друга по плечу, помяли в объятиях. Спешными вопросами утолили первое любопытство. Вспомнили и Катю, и Ксению, и Шоиру, и Чиройлиер, малоприметный на огромном земном шаре. Костя между тем отдал распоряжение, где ставить палатки, и обратился к Ракитину:

— Чего один-то, приятель?

— Привык, — ответил Николай Петрович. — Не умею находить попутчиков. Как доходит до отпуска, так все желающие врассыпную.

— Ну, сам на сам тоже ничего, — заключил Костя. — Мироздание продолжает задавать загадки. Почему не обсудить их с умным человеком?

— С уважаемым человеком! — поддакнул Эрнест Сергеевич.

— Вашей точки зрения не оспариваю, — сказал Николай Петрович.

Среди прибывших были две девушки, но все хлопоты по разбивке лагеря парни взяли на себя.

— Откуда вы такие? — поинтересовался Ракитин.

— Горьковский я, — сказал Костя. — Крановщик в порту. Эрнеста и Ядгара ты знаешь. Таксист один среди нас, врач, учитель. Девчата — студентки. Списались, съехались — и в путь. Я пятнадцать лет сплавляюсь. Для родных это блажь и вечная тема для подначек. Для благоверной — тоже. А у меня жизнь только начинается, когда катамараны к спуску на воду готовы. Сейчас ребята соорудят какую-нибудь запеканочку, чаек поспеет, и посидим у огонька, пообщаемся. Ты это уважаешь?

— Я вас уважаю, — заверил Николай Петрович.

Огонь пылал уже жаркий, кипела вода. Каждый из туристов что-то делал, суеты не было никакой, и команд особых Костя не подавал, но минут через двадцать были готовы и ночлег, и ужин. Эрнест и Ядгар разделись, ежась, подкрались к воде, нырнули, пробкой вынырнули, побултыхались близ берега — и назад.

— Недолго барахтались пташки! — прокомментировал Костя, но добродушно прокомментировал, как шалость дозволенную.

— А ну-ка, пан директор, гляди, на что способен правнук бурлака! — вдруг воскликнул он, загоревшись.

— Праправнук, хотел ты сказать. Давай показывай, какой ты непужливый! — подзадорил Эрнест Сергеевич и хитро сощурился.

Костя разделся. Хорош он был, конечно. Грузноват рядом с худощавыми Эрнестом и Ядгаром, зато надежен и могуч: чего только не выдержат эти широкие плечи, которые нелегкая ноша не сутулит, не пригибает к земле, а делает еще более прочными.

— Ты реку из берегов не выплесни! — предостерег Ядгар.

— Опа! — скомандовал себе Костя, сомкнул над головой руки и нырнул. Поплыл саженками. Достиг стремнины, попрыгал на ухабах — и на свой берег.

Эрнест уже протягивал ему полотенце. Ракитину понравилось тепло этой дружеской предупредительности, указывающей на давнюю приязнь и нечиновничий уклад души Эрнеста. Он вспомнил другую предупредительность, угодническую и уничижительную, очень распространенную там, где он работал в последнее время и где почиталась должность, а не человек, ее занимавший. Костя растер тело, с шумом выдыхая воздух. Кожа его порозовела.

— Ай, хорошо, кто понимает! — воскликнул он. — Сказал бы кто-нибудь, что вот так запросто можно вернуть молодые годы, — ни за что не поверил бы!