Периферия
Шрифт:
— Никто, — согласился Николай Петрович. — Если один гребет к себе, а второй видит да помалкивает в надежде, что и ему перепадет лакомый кусманчик, — и ему перепадает, молчание всегда ценилось высоко, — то чем он, этот второй, лучше?
— Так ты видел все это? — Константин привстал, напружинившись.
— Нет, — сказал Ракитин. — Я, конечно, спрашивал себя, почему падает выход волокна. Но решил, что вырождается сорт, что сказывается дурное генетическое влияние одного из родителей нынешнего сорта — мексиканского дичка, волокно которого не представляет ценности. Я давал событиям совершенно иное, неверное толкование.
— Как и все мы! — вставил
— А если бы ты оценивал их правильно? Что-нибудь изменилось бы?
— Пожалуй, нет, — ответил Николай Петрович после краткого раздумья. — Но мне было бы много легче.
— Тебя бы не стали слушать?
— Мне бы дали понять, что я лезу не в свое дело.
«Меня бы культурно и быстро задвинули куда-нибудь», — подумал он, и это была совершенная правда.
— То-то ваши люди стали возить в текстильные центры чемоданы денег вместо хлопка. С такими деньгами их и взяли. Говорят, у вас в Бухарской области, в горах, сейф нашли, полный денег и золота. Чей он?
— Не знаю, не слыхал, — сказал Ракитин.
Этот сейф вмуровал в скалу в недоступном горном ущелье бывший первый секретарь Бухарского обкома партии Каримов, который теперь назывался особо опасным преступником и давал показания, все удлиняя и удлиняя скамью подсудимых для своих пособников. Когда ему нужно было пополнить сейф или пообщаться с его содержимым, он брал вертолет. Ракитин вспомнил, как Бухара радовалась падению этого человека, который обдуманно и целеустремленно лишил бухарцев советской власти, заменив ее своей властью и властью привезенных с собой людей, таких же, как он, хапуг и демагогов, таких же матерых хищников, льстивых и хитрых и не брезговавших ничем. Бухара ликовала, а пособники Каримова, привезенные им из его родового кашкадарьинского гнезда, затаились, потеряв вожака и не зная, что готовит им день грядущий. Каждое утро их становилось меньше, и каждый день они перезарывали свои деньги и ценности, таясь от всего света, а более всего друг от друга.
— Вы надолго вышли из доверия? — спросил Костя.
— Теперь, пожалуй, нам уже можно доверять.
— Я чувствую, что ты переживаешь, — сказал крановщик. — Ты очень обеспокоен и встревожен всем этим. Ты тем обеспокоен, что не разобрался еще, как это вообще могло случиться. Вчера вы подзалетели, сегодня кто-то другой встал на скользкое, завтра третий споткнется на этом же месте и об это же самое — вот чем ты обеспокоен. Что не застраховано наше общество от ворюг, которые все делают, чтобы пробраться на самые высокие посты. Не выставили мы против них надежного заслона. Видим, переживаем, убытки несем, а боремся вполсилы, уговариваем тех, кто давно уже глух к уговорам, кто давно презирает нас за мягкотелость. Заменили требовательность библейским всепрощенческим лозунгом «Человек человеку друг, товарищ и брат», от которого вред один. Разве хапуга и карьерист может быть другом, товарищем и братом мне, или тебе, или Эрнесту? Строго спрашивать разучились, власть употреблять стесняемся — вот что тебе не дает покоя. И мне тоже.
— А ты подкован! — удивился Ракитин. — Знаешь, во мне тоже сидит большое нежелание быть другом и братом всем и каждому.
— Не ожидал, что какой-то крановщик станет сопоставлять, делать выводы? Я, когда сам на сам остаюсь, спрашиваю себя о многом. И о том, что внизу происходит и чем недоволен, и о том, что наверху происходит. Говорят, правда, сверху виднее. Не оспариваю. Однако на звезды мы смотрим снизу вверх, но знаем о них достаточно. Каждому начальнику, какую бы должность он
— А как поведет себя вторая половина мира?
— Как, как! Да как захочет. Нам-то уже что за дело?
— Грязи вокруг много, — сказал Ракитин безадресно.
— А метелочка на что, а совочек? Вы вот сами в набат не ударили, подождали, пока вам покажут, в какой глубокой яме вы очутились. И это не делает вам чести. А мы своим безобразникам не позволяем развернуться, мы им руки загребущие укорачиваем. Нельзя, чтобы ворье свое благополучие на наших доходах строило. И если я буду строг ко всей этой гребущей к себе братии, если ты будешь строг, если Ядгар, оглядевшись вокруг себя, кулачком своим рабочим пошевелит в нужном направлении, ей никогда не поднять головы.
— Спасибо, Костя, — сказал Ракитин и обнял могучего волжанина. — Обрадовал ты меня очень.
— Это чем же?
— Ну, хотя бы тем, что ты есть.
— Тогда и тебе спасибо. За то, что стараешься понять, почему совсем недавно ты видел и понимал меньше, чем должен был видеть и понимать.
— Костя! Костенька! — прозвенел в ночи нетерпеливый женский голос.
— Эх, ты, Костя! — упрекнул друга Эрнест Сергеевич. — Сам новых впечатлений набираешься, а милая ждет-томится. Да, кто с девочкой будет баиньки, а кто и сам на сам: в осеннюю ночь почему бы не побеседовать с умным человеком? Ступай, Костик, а мы еще чуть-чуть припозднимся у огонька.
— Тогда пожелаю вам спокойной ночи, — сказал Костя и, ступив шаг от костра, потонул во мраке.
— Славный парень! — сказал Эрнест Сергеевич ему вслед.
— Над тобой, директором, старшой! — поддел Ракитин.
— И правильно, что старшой. Он большой дока по этой части, а я кто? Я дилетант, третий раз сплавляюсь.
— А я — первый, — сказал Ядгар Касымовнч. — Эрнест вытащил. Давай, говорит, краснодеревщик, косточки разомнем на чаткальских порогах. А тут не косточки разминаешь, аллаха вспоминаешь, такая карусель.
— Как я рад, что встретил вас! — сказал Николай Петрович. — Вы единственные, кого мне не хватает.
— А нам не хватает тебя, — ответил любезностью на любезность Эрнест Сергеевич. Но это была не только любезность, за ней что-то таилось. — Всему Чиройлиеру не хватает тебя. Но ты об этом узнаешь в официальном порядке, не будем опережать события. Бардак у нас начался после ухода Рахматуллы Хайдаровича. Рано Табибовна — феномен.
— Феномен! — подтвердил Ядгар.
— Книгоноша — и секретарь горкома. Нет, куда мне понять это! — зло рассмеялся Эрнест. — Я не дорос до понимания таких вещей, я не гожусь в политики. Я такие вещи просто отказываюсь понимать.
— Бардак не только в этом славном городке, — сказал Николай Петрович. — Его масштабы куда шире. И это, братцы, печально.
— Прорвемся! — не согласился с пессимистическим выводом Эрнест Сергеевич. — Вперед, и танки наши быстры!
— Танка, может быть, как раз и не хватает, — предположил Ракитин. — Танка только эта нечисть и устрашилась бы.
— А демократии? — ввинтил шпилечку Ядгар.
— Что ты, сын Востока, знаешь о демократии? — спросил Эрнест.
— Этой премудрости сначала поучиться надо, — сказал Николай Петрович. — Все мы новички-подготовишки в классе демократии.