Периферия
Шрифт:
— Мама, помнишь, как нам понравилось на Глубокой речке! — напомнил Валерий.
— В следующий раз, маленький, — пообещала я и погладила его по ершистой макушке.
Приснилась мне сегодня Елена Яковлевна. Приснилась под утро, перед самым пробуждением, и от этого сон сохранился в памяти. Она пришла ко мне сама, сама меня отыскала. Обняла и сказала: «Я все про тебя знаю, и я теперь за тебя спокойна». «Кто же вам все рассказал?» — хотела спросить я и не спросила, что-то помешало, я вообще не произнесла ни одного слова, как будто лишилась дара речи от какого-то радостного изумления. Я смотрела на нее и глупо улыбалась. Я знала: сейчас она уйдет, все кончится. Но мига этого, когда она повернулась и пошла, я так и не дождалась. Или проснулась я, или все растаяло, сменилось чем-то другим.
Вдруг я вспомнила, что в прошлый мой приход разговор у нас зашел о том, все ли из задуманного у нее
— Вы не смотрите на меня! — обиделась я.
— Извините, — сказала она, но не улыбнулась.
Она не видела подтверждения многим своим мечтам и силилась найти этому объяснение. А объяснение не было простым, себялюбия и эгоизма в человеке не убавилось, а добавилось еще, за счет уменьшения любви к ближнему.
Вот и ее панельный дом, клены выше четвертого этажа. Людно почему-то в подъезде, и дверь в знакомую квартиру распахнута настежь. Я вижу венок, прислоненный к стене: зеленые ветви можжевельника и красное пламя гладиолусов. Обрывается сердце.
— Вера, проходите, пожалуйста!
Это дочь Елены Яковлевны, и зовут ее, кажется, Ольгой. Она пятнадцатью годами старше меня, но хрупка и странно моложава: подросток с поседевшими висками. Слезы уже все выплакала, глаза словно выжаты. Я плачу громко, не стесняясь. Почему мы всегда опаздываем с тем хорошим, что изредка в нас пробуждается? И злые, но уместные слова укора: «А у своих родителей сколько ты не была? Они стары и одиноки, а у них есть ты, их дочь. Почему же их нет в твоей жизни?»
— Мальчика я взяла, усыновила, — говорю я. — Вот он, мой мальчик. Елена Яковлевна посоветовала, и я приехала поблагодарить. И вот…
Она обняла меня, а я обняла ее. Пусто и холодно было на душе. Мы прошли в комнату, постояли у гроба.
— Я к живой к ней шла, — говорила я Оле. — Она была ко всем добрая, ко всему свету.
Оля кивала мне, а слезы у нее давно кончились.
Похороны я запомнила плохо, поминки — тоже. Тоска давила и мяла меня, но не поднимала над суетой. Думать, вспоминать я почему-то не могла. Валерий за руку вел меня домой. Сам отпер дверь, помог разуться. Вскипятил чай. Я почти не спала, лежала с открытыми глазами. Пустота небытия была вокруг меня и во мне.
Я не прерывала отношений со своими родителями. Напротив, как только мой достаток вырос, я стала чаще бывать у них, и всегда что-нибудь им ненавязчиво подбрасывала: палочку колбасы, фруктов, индийского чаю, до которого они были большие охотники. И всегда это их удивляло, более того, ставило в тупик: с какой стати я о них забочусь? Они-то давно не заботились обо мне. Меня же это их немое удивление злило, а то и накаляло до розового свечения. За кого они меня принимают? Я накидывалась на них, произносила колкости, делала заявления. Они слушали без возражений, переглядывались и извинялись, но я-то видела: непонимание оставалось, мое поведение даже способствовало накапливанию его. Это накручивало меня еще сильнее. Наконец я выпалила:
— Вы что, за людей себя не считаете? С каких это пор?
И отец, ссутулившись круче обычного, негромко произнес слова, глубоко меня потрясшие:
— Ну, Вера, чего ты, ну, какие мы люди? Мы обноски человеческие.
Мать внимательно на него посмотрела и кивнула, видимо, соглашаясь. Я поняла, что между собой они немало переговорили на этот счет. Это и потрясло меня: ее полное согласие. Им даже нравилось это их униженное состояние, эта их безответность, которая напрочь исключала какие-либо к ним претензии. Я первая поняла, что эта самоотстраненность от всего и всех — показная, что они ждут не дождутся, кто же возьмет их за ручку и выведет на шумную улицу, в людскую круговерть с ее нескончаемыми заботами и нечастыми маленькими радостями.
В один прекрасный день я заявила отцу и матери:
— Вот что, мои дорогие, берите-ка киоск «Союзпечати». Будете работать по очереди или вместе, как пожелаете.
Они опешили, я взяла их за руки и повела оформляться. Четыре стены, я была уверена, быстро выжали бы из них последние соки. По сути, и выжимать-то уже было нечего.
Киоск помог им больше, чем все их лекарства, на которые они так уповали. Лекарства, бесчисленные флакончики, и ампулы, и таблетки, и мази переполняли большую полку в их серванте, и мать любила сетовать: «Подумать только, вторую неделю пью этот фосфалугель, а мне не лучше». Теперь они меньше уповали на врачей и аптеки. Мне они регулярно оставляли «Неделю», «За рубежом», а также журналы мод. Поначалу они очень боялись проторговаться, но баланс если и не
И отец, и мать убили портвейном не один год своего будущего. Они, конечно, и не сознавали, что творят. Спохватились, но отрезанного уже не вернешь. Предчувствие боли разлуки было сильным-сильным. Я забыла, что когда-то не любила их. Я скрашивала им остаток дней как могла. Единение семьи, можно сказать, восстановилось. С моим решением усыновить Валерия они согласились сразу, но я столкнулась и с проявлением ревности. Они гасили ее в себе, как только сознавали, что ревнуют. Я не сердилась, делала вид, что не вижу. Валерий ходил к ним и без меня, дед помогал ему по арифметике. Они стали дарить ему марки, и он запылал страстью коллекционера. Им его коллекция нравилась еще больше. Меня умиляли три головы, две седовласые и одна с хохолком на затылке, склонившиеся над альбомом. Но всякий раз, когда я провожала родителей или прощалась с ними, уходя от них, я видела впереди неизбежное, и грусть и боль расставания наполняли меня. Усилием воли я заставляла себя улыбаться.
41
Ночь плыла в тишине и безбрежии, и я, что-то не досмотрев и пробудившись внезапно, не знала, который теперь час, но знала, что город наш сейчас где-то посередине той тени, которую отбрасывает сторона земли, обратная солнцу. Я словно видела эту длинную клиновидную тень, которая заканчивалась в пространстве тончайшим игольчатым острием, но никого и ничего не пронзала. Светило солнце, но в его лучах сейчас была та, другая сторона. А у нас была ночь, и я любила ее за тишину и еще за то, что с некоторых, недавних пор перестала болезненно ощущать свое одиночество, перестала ежиться и никнуть под его неизбывной тяжестью. Наверное, я свыклась с ним, слилась совершенно, как сживается человек с неизбежным, ведь другого ему просто не дано. А что? Человек свыкается со старостью, например, или с болезнью, которая не поддается врачам. А если это не так, если я уже переболела и наперекор прогнозам медицинских светил выздоровела совершенно, посрамив их ординарность? Если я прыгнула выше головы, совершив невиданное и неслыханное? Нет, каково самомнение, а? От скромности девочка не умрет. «Девочка! — повторила я нараспев, подтрунивая, но и смакуя игривое свое настроение и гладя себя по голове. — Дама зрелая! Девочка Вера, но без сестер Надежды и Любви. Где и с кем они, неизвестно. Они не со мной, я одна. Одна и одинока или одна, но не одинока?» На этот вопрос можно было не отвечать. Пожалуй, я и сейчас была одинока, но без острой тоски, которая еще недавно, распластав меня на кровати, заставляла кусать подушку, без саднящего душу чувства, что я всеми забыта и никому не нужна. Валерий, мальчик мой, снял тоску и облегчил сердце. И что-то остаточное сняли люди, для которых я старалась. Они словно догадывались, кто они для меня, и, когда все для них завершалось благополучно, находили простые слова, обнажавшие — вот оно! — наше родство.
Приятно мне было и по-домашнему спокойно оттого, что я наконец нашла себя. Интересно, пришло бы ко мне это ощущение, если бы я осталась в лаборатории? Там от меня было мало пользы. Там я чувствовала только, что польза ускользает от меня, что я гонюсь за ней, как за призрачным журавлем, но это только иллюзия погони, а на самом деле — бег на месте, энергичный и, как сказал всеми любимый поэт, общеукрепляющий. Но Валерий, пожалуй, примирил бы меня и с лабораторией. Валерий стал моим самым нужным приобретением. Теперь мне было для кого стараться, для кого приходить домой и разжигать огонь в очаге.