Периферия
Шрифт:
— Борис Борисович! Какими судьбами? — воскликнула я и подарила Басову безмятежную улыбку.
— А кто старое помянет, тому что? — поинтересовался он на всякий случай.
— Тому глаз вон! — весело сказала я.
— Я, может быть, и не заявился бы к вам, если бы не надеялся помянуть старое, — сказал он.
— Что вы нашли такого в старом, чтобы за него держаться?
— Вы ни за что не догадаетесь, пока я сам не скажу. Это совсем далеко от наших с вами личных отношений. Вы ведь об этом подумали прежде всего?
— Ну,
— А о чем же? Меня, как я понимаю, всего на какой-нибудь час опередил ваш настырный молодой человек.
— Полноте! — остановила я его. — На развилке вы предпочли повернуть назад. Во мне ли в таком случае дело? И в моем ли молодом человеке?
— Убийственная характеристика, — сказал Борис Борисович.
Он говорил мне «вы», я только теперь уловила это. И правильно, я для него — «вы», лицо официальное.
«Неужели когда-то я и в шахматы играть научилась, лишь бы проводить с ним время?» — подумала я и грустно улыбнулась.
— Глубины чужой души непостижимы, — по-своему истолковал он мою улыбку.
— А глубины вашей души для вас — открытая книга? Ни за что не поверю. Вы себя сначала изучите.
— Спасибо за совет, — согласился он без тени обиды.
— Как же я в вашей памяти отложилась?
— А не обидитесь?
— Если и обижусь, то не прогоню.
— Умением работать. — Он выжидательно посмотрел на меня.
— Спасибо! — искренне поблагодарила я. — Как Ульмас Рахманович?
— Мы отказались от соперничества.
— Поздравляю. Это в масштабе лаборатории — событие. И кто инициатор?
— К стыду своему, не я.
— Куда вам с вашим всегда уязвленным самолюбием! — И не спрашивая, я знала, что первый шаг сделал Раимов. — Что ж, вам двоим, делающим дело, незачем идти врозь и делить славу, она и так с вами. Помню, как Инна, выгораживая себя перед Ульмасом Рахмановичем, пряталась за вас. А выгораживая себя перед вами, пряталась за Раимова. Новые объекты есть?
— Это пока Нарын, но не Пяндж. На Пяндже мы еще удивим мир высотными плотинами.
— Скучаю по лаборатории, — призналась я. — Работать бы месяц здесь, месяц — у вас, я бы ничего другого и не желала. Тут ведь с человеческой непорядочностью приходится иметь дело.
— Я к вам тоже по поводу этой самой непорядочности. У меня родители в Чирчике. Живут против детского дома. И каждый вечер видят, как обслуга волочет полные сумки продуктов. А детишки щупленькие. До чего беззастенчиво это ворье! Рожи — во!
— Нарисуйте, как туда проехать.
Он тотчас набросал эскизик.
— Я шефа подключу, — пообещала я. — Он детдомовский. Он там камня на камне не оставит.
— Я бы… я бы… — он поперхнулся и сделал указательным пальцем движение, словно нажимал на курок.
— Я бы тоже, — сказала я.
— Я помню, в детском саду мы садились в рядок на табуретки, ручками-ножками показывали быстрое вращение колес и кричали: «Ту-ту! Ту-ту!» А воспитательница, очень довольная, говорила: «Какой у нас быстрый поезд. Мы сейчас всех, всех
Я поморщилась, как от кислого. Сказала:
— Как, как! Ни я, ни вы в этих «каках» неповинны. Хотя как взглянуть! Почему тогда нам вдруг стыдно стало? Не за него, за себя стыдно? Почему мы, не смущаясь, провозглашали; «Верный ленинец, верный ленинец!» Я ночами спрашивала себя: неужели мы ни на что больше не годны, как на полное единодушие и бурные аплодисменты? Годны, годны, внушала себе. Тогда почему же, при таких успехах, купить в магазинах нечего? Неужели в суесловии никчемном пройдет-промелькнет жизнь? Нет, здоровое все в нас оказалось сильнее. Приборочку начали. Веничек, совочек, тряпка — все нашлось.
Проводив Басова до парадного входа, я сказала:
— Приходите недели через две, я вам сцены перескажу, которые увижу. Я сама сцены эти больше всего на свете люблю.
Слушая меня, Джураев скрежетал зубами. Какое-то время он был похож на танк, снаряженный для лобовой атаки. Вот захлопнутся тяжелые люки, взревет двигатель, шевельнется, нащупывая цель, орудие, и…
— Мы за ними понаблюдаем, — сказал он, подумав.
Я зашла к нему через три дня. Перед ним лежала груда снимков. Дородные тети и дяди выходили из детского дома, как из магазина, с сумками в двух руках. Обладатели самых хлебных должностей пихали в багажники машин ящики и объемистые бумажные пакеты. Анализ порций (их вынесли работникам милиции детдомовцы-старшеклассники) показал, что калорийность рациона занижена на треть. Причем мясо, сливочное масло и сгущенка изымались почти полностью.
— У нас в детском доме заведующей была Мария Петровна Лебединская, — вспомнил Ульджа Джураевич. — В голодные обмороки падала, но не позволяла, чтобы к нашим пайкам прикасались. Недавно мне похвалили одну заводскую столовую. Поехали посмотреть. Приветствую заведующую и узнаю знакомые черты. Дочь Марии Петровны! В чем, спрашиваю, секрет популярности вашего предприятия общественного питания? Если вы помните, отвечала она, моя мать никогда не позволяла себе брать. Это я помню прекрасно, говорю я. Она нам всем матерью была. Ну, а в мирное время не брать легче? Я не беру, и у меня никто не берет. Всего-навсего. И о них уже слава идет. Вот до чего мы дожили: обыкновенная норма для многих уже недосягаема. Когда я задумываюсь над этим, мне становится невмоготу.
Наш приезд в детский дом поначалу не вызвал особых эмоций. Правда, мы явились без предупреждения, и дородная заведующая в сером английском костюме была этим шокирована, но быстро овладела собой и повела нас по этажам. Посверкивало золото на пальцах, на груди и в ушах. Звенел властный, исключающий возражения голос. С ее слов, все обстояло превосходно. Государство не скупилось, персонал с редким рвением исполнял свои обязанности. Незаметным прикосновением руки Джураев сдерживал мое негодование, внушая: