Переводы

Цветаева Марина Ивановна

Что было грезой – то стало явью,

От страшной яви – волосья дыбом.

Глашатай кличет по Будим-Граду,

По Будим-Граду, Демир-Капии,

По всем-то стогнам, путям и селам,

Его я слышу, и горше яда

Вино, и думы, что тучи злые,

Застлали мраком мой пир веселый.

Соленой влагой полны колодцы.

Рыдают нивы, рыдают хаты,

Всему народу – лихая туча!

– С торгов Афон-гора продается!

Мчат богатеи

в Солунь треклятый,

Не повторится счастливый случай!

Гора, где каждый-то камень – подвиг!

Здоровье хворых, свобода пленных,

Защита сирых, опора слабых!

На райских пастбищах овцы бродят,

В святых обителях белостенных

Монахи черные Бога славят.

Меня в колыске качало Худо,

Качало Худо у мерзлой печки,

За мною Худо ходило тенью.

Как не скучать мне в ночи без свечки,

Коль ничего мне и ниоткуда,

Ни в будний день мне, ни в воскресенье!

Каб богатеем глядел на солнце,

Все откупил бы долины-горы,

Златые нивы, златые руды...

Эх, потекли бы мои червонцы

На радость здравым, на здравье хворым,

На сласть и радость простому люду...

ИЗ ПОЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ

ЮЛИАН ПШИБОСЬ

1901 – 1970

БЕГСТВО

Позади горизонты валились пластами, как пашня под плугом,

Ввысь взлетали мосты наподобие огненных птиц,

И наш дом – для последнего разу – мне брызнул звездою.

Я над телом лежащим помедлил.

На широких равнинах – их пули со свистом сшивали

тесней и тесней, —

Как восторгом, охваченный ужасом,

Брат!

Я укрыл тебя ветвью.

Сжала жница тебя не серпом, не серпом тебя сжала, а саблей...

В землю торопится кровь.

В поле останется тело.

И погрузился я в ночь, у которой ни дна нет, ни сна нет.

...И необъятная – вся —

Стала земля мне одним

Местом, запавшим

На объем человека.

МАТЕРИК

Только глянул – пространство со взгляда,

как с якоря, сорвалося!

Эти вспышки зеленого дыма – зеленого пыла —

Как помыслю листвою?

Вместо тени – дичайшая темень.

Ввысь скакнула земля.

Материк – в небосвод провожаю?

Так ударами сердца растрогать гранит этот дикий —

Чтобы взмахом одним стал и плотью, и кровью, и жизнью.

...Будто гром его только что ранил.

Ничего – только волн

начинающихся береговая кривая.

ГОРИЗОНТ

Может, туча из недр морских вынесет на горизонт

Эту землю – как бурю, задержанную в полете.

Жду, покамест два вала ее двуединым ударом приблизят.

Здесь еще не ступала нога человека.

Эти лица – людей или глыб?

Ветер дует с начала творенья.

Этот остров возьму под стопы и руками его повторю,

Разрешу мирозданье по-новому,

Сразу.

О, поднять бы, руками поднять ту воздушную линию гор,

Чтобы стали они,

Чтобы стали те горы двумя

Запрокинутыми над головою руками.

ЛЮЦИАН ШЕНВАЛЬД

1909 – 1944

РАССВЕТ

(Вступление к поэме “Сцена у ручья”)

Глинозема седым бурьяном,

Желтым полем, звенящим вслед,

В глубь дубового океана

Боязливо бредет рассвет.

В темной гуще, где все заглохло,

Просыпается каждый листик.

В свежих листьях – тысячи вздохов,

Грачьих карков, иволжьих свистов.

Утирает лицо листвою

Яблонь дикая в чаще сонной.

Жемчугами плеснул в лицо ей

Говорливый ручей влюбленный

И красавицу камышами

Обнял нежно и многоруко,

Белой пеной одел, как шалью,

Быстрой песнею убаюкал.

От корней до вершин – и выше —

Раздирается тьмы завеса.

Стисни сердце, чтоб билось тише,

И послушай сказанье леса.

Ухнул камень в лесную ночь.

В тишь дремучую вторгся глухо.

Пробужденная камнем ночь

Утра ход уловила ухом.

Пал тот камень из жарких рук,

В глубь дремучих ветвей врезаясь,

Развернулся в гудящий круг,

Затрещал в камышах, как аист.

Шли крестьяне за сухостоем

Сонной чащею, утром мглистым.

Оглашали жилье лесное

Невеселым мужицким свистом.

Шли травою сырою, глиной,

Не гуторя, да не толкуя,

Шли по сучья да по малину,

Шли то кучей, то врассыпную.

Вдруг – вся глушь загудела гудом!

Да никто, кроме белки быстрой,

Увидать не успел – откуда

Камень грянул, откуда – выстрел.

Снегирей и щеглов не спросят,