Перестройка
Шрифт:
На одном из полей широченной зеленой громадиной ползал ростовский гигант — «Дон-1500". В конце загона он остановился, несколько секунд посвистел, извещая о том, что его бункер полон зерна, повизжал, вращая крыльями широкого забрала и, выключив двигатель, затих.
«Ну и жара! — подумал Петр, — и где Павлик запропастился? Осталось каких-то три-четыре гектара, и мы в дамках. Дождику бы надобно, пропадут, сгорят подсолнухи и кукуруза, на овощи воды не напасешься».
Тишина, только ветер гудит в стойках кабины, сметая светло-серую пыль с комбайна, а иногда, порывами, так бьет по жестяной грязно-зеленой обшивке, что вся громадная махина степного
«Ф-у-у-у! Ф-у-у-у, ф-у-у-у», — гудит ветер, качая громадные, словно руки-грабли, ворота полупустого копнителя, вырывая, даже изнутри, полову и бросая ею о начищенные до бела соломой боковины, издавая глухой неповторимый звук: «Бубух, бу-бу-х».
«Суховей, сколько о нем сказано-пересказано, писано-переписано, — все разложено по полочкам в докторских и кандидатских диссертациях, а он тут как тут. Загудит, завоет, и хорошо, если летом, как сейчас, понесет он по полям светло-серую пыль перемешанную с мелкой соломой или половой, а если весной? Страшное бедствие на Дону — суховей! И лесными полосами защищались, что только ни придумывали, — ничего не помогало. А если и помогало, то не очень. Вода нужна, только вода может противостоять ему, поганому. А где она? Глубоко в земле». — Думал Петр, просматривая горизонт, откуда должен был появиться грузовик Павла.
А вода была, действительно, глубоко. Когда буровики сказали, на какой глубине есть большое озеро, Петр с Павлом, подсчитав стоимость бурения скважины, за головы взялись. Все продать, и того не хватит! Значит, нет иного выхода, как пока брать верхнюю воду из колодца. А ее нещадно мало.
«А солнце палило,
А ветер гулял
И нес по полям он пылюку, — вспомнил Петр стихи Павла. — Да, действительно,
Если б ты знал,
Тебя удавил бы, гадюку!»
Но на горизонте что-то запылило густой, почти черной пылью, и из балки вынырнул грузовик, а за ним, метрах в двухстах, светлая легковушка. Ветер сносил пыль в сторону, поэтому автомобили хорошо просматривались.
«Что за чертовщина, кто это к нам пожаловал? — подумал Петр и даже протер глаза. Действительно, шло две машины: впереди «Урал» Павла с прицепом, а дальше — иномарка. Минут через пять машины, срезав угол, понеслись по золотистой стерне прямо к комбайну. «Урал» сходу заехал под рукав шнека выгрузки зерна, а иномарка остановилась в ста метрах, возле свежей копны. Из нее вышли двое: парень и девушка. В юноше Петр сразу узнал Егора. Выпрыгнув из кабины, он побежал в их сторону, а Павел, будто ни в чем не бывало, залез в кабину комбайна, запустил двигатель и стал наполнять грузовик зерном. Гудел и махал крыльями комбайн, скрежетал шнек, и мощной струей падало в кузов машины вызревшее зерно. Ветер тут же отвевал полову и нес ее над нескошенной полосой. А у иномарки обнимались братья. Но потом Егор побежал в сторону «Урала», прыгнул в кабину, проехал несколько метров, подставив под зерно прицеп. И вновь зашуршало, зашумело водопадом донское зерно о железный прицеп, и опустился низко к земле под его весом автомобиль. А через три минуты, храпя и фыркая дизелем, «Урал» пополз к проселку, ведомый «летчиком-вертолетчиком» — Егором Исаевым, а царь полей — «Дон-1500", стуча, гремя и рыча поплыл по загону и, уменьшаясь в размерах, окутанный пылью, уходил все дальше и дальше. А Петр со Светланой вели неспешный разговор:
— Надо же, вот тебе и Егорка, а нам — ни слова. Когда же это вы успели?
— А чего успели-то?
— Ну, все это: жениться, приехать
— А кто женился? Вы, что ли? Вы кто? Петр?
— Да, я Петр, а второй — Павел, я что-то не пойму, Егор в таких вещах не шутит, он же мне четко сказал: познакомься — жена!
— Ага, жена, только чья?
— Ну, вы даете! И когда же вы из города?
— Я из Воронежа, а Егор — не знаю, откуда. Он с неба свалился.
— Ну, ладно, потом разберемся. Вы кушать хотите? Есть молоко, мясо, хлеб. Я, например, ужас, как есть хочу.
— Нет, мы недавно возле могилок были, там всех помянули и покушали.
— А, понятно. А нам вот некогда даже могилки убрать. Как же вы узнали, где мы?
— Женщина одна показала.
— Возле нашей хижины? Это наша бабулечка, мы ее в городе подобрали, милостыню просила, а у нас прижилась. Ну и как вам тут? — говорил Петр, одновременно раскладывая на копне соломы хлеб, мясо, вытащил громадный термос,– может, молочка все же попробуете?
Светлана взяла большую алюминиевую кружку.
— Только чуть-чуть.
Петр брызнул из термоса густого жирного бледно-желтоватого молока.
— Очень хорошо! Красота! А хлеб какой! Сроду такого не ела! И где же вы его покупаете?
Петр чуть не подавился. Он прыснул, поперхнувшись, и засмеялся.
— Чего покупаем? Все свое, все сами делаем! Вот тут — зерно, там, дома, — уже мука, потом — опара, дрожжи, потом — печь и, наконец, хлеб. А молоко — это еще проще. А вы где родились?
— В тюрьме!
— Как? — опешил Петр.
— Очень просто — в тюрьме, папа мой там работает. Да вы не бойтесь, я не злая, наоборот, меня все ругают «за слабость характера», как они говорят.
— А кто эти — «они»?
— Так все наши: папа, мама, старший брат.
— А чья же вы тогда жена, если не Егора?
— Пока — ничья!
— А как же с Егором?
— Так я же вам говорю: еду я, мечтаю, как на пляже буду загорать, и вдруг, шлеп с неба, с огромным рюкзаком, прямо мне под колеса, и вот я здесь.
— Как в сказке! А я думал: вот дает Егор, такую красавицу отхватил! Везет же некоторым!
— Смотрите, молотилка едет!
— Это комбайн!
— Как же вас мамка различает, вы же совершенно одинаковые!
— А по зубам. У Павла — тридцать шесть, а у меня — тридцать восемь!
— Ну, да, так я и поверила!
С шумом, скрежетом и писком приближался комбайн.
Глава двадцать вторая
— Егор звонил, — сказала малая Оксана, — по-моему, он уже там, на Дону.
— Почему на Дону? Он должен был заехать вначале сюда, тут что-то не так. Прошла неделя, как он уехал из Саратова, ну, день-два — в Москве, день — ехать сюда, выходит, что он еще два дня назад должен быть дома! Вот и пойми вас! — сокрушалась мать. — Тогда завтра надо выезжать, чего больше ждать. Надо Силиным позвонить, они же хотели с нами ехать, уже поздно, может, и спят.
— Ну да, Силины ложатся не раньше одиннадцати, это мы — с заходом солнца, — возразила Оксана.
Когда мать вышла из кухни, Андрей спросил:
— Ну, как успехи, сестренка, на личном фронте?
— Да никак! Рано еще мне!
— Ну да, я так и поверил, ты мамку можешь провести, только не меня, я по губам вижу.
— Чего ты видишь? Ну, целовалась-миловалась!
— А кто против, только с кем, я же должен знать? Или как?
— Может, не обязательно? Ты-то их не знаешь.
— Прямо — «их», а сколько «их»? Смотри, Оксана, влипнешь — сама будешь разбираться!