Перестройка
Шрифт:
— Меня, в карты? Ты думаешь, что говоришь!
— Думаю, думаю! Проиграл, еще на прошлой неделе, уже давно бы тебя укокошили, если бы...
— Что «если бы»?
— Двое из той банды сволочей тебя знают, а одному ты давно нравишься.
— Кому же, например?
— Гущина такого знаешь, Ваньку?
— Рыжего верзилу?
— Ну да, его самого.
— Так он же из тюрьмы не вылезает!
Подойдя к дому, где жила Настя, остановились.
— Я тебе сказал, а ты делай вывод. Этот Гущин сжалился над тобой и предложил замену. Тогда ваш Витька сказал, что сожжет дачу или дом, я тут точно
— Какой дом? Какую дачу? У нас ни того, ни другого нет!
— Я откуда знаю, так мне передали, или, можно даже сказать, я случайно подслушал.
Настя, ничего не сказав, скрылась в своем подъезде.
«Какой ужас! Родной брат проиграл, не может такого быть! Я же его на руках когда-то, как куклу, держала, поила, кормила, играла, и чтобы меня! Не верю! До какого же состояния можно дойти!» — думала Настя, поднимаясь по лестнице.
На площадке, где располагалась дверь ее квартиры и еще трех, стоял мальчик лет десяти-двенадцати.
— Ты Настя? — спросил он грубо и строго.
— Я, а что?
— Вот! — мальчик передал сложенный вдвое лист бумаги. — Велено ответить немедленно.
Когда Настя взяла листок, мальчик поднялся этажом выше и там притаился.
«Чувиха, советую тут же прийти к летней эстраде, иначе... — крупными, почти печатными, буквами было написано на листке, а чуть ниже две буквы, — И.Г.». «Иван Гущин», — тут же расшифровала Настя.
— Никуда я не пойду, так и передай! — громко сказала Матыцина и стала открывать дверь в квартиру.
— Тогда вашему дому — хана, — сказал мальчик, проходя мимо нее, и спустился вниз по лестнице.
— Какому дому? — спросила Настя, но мальчик, хлопнув входной дверью, выскочил на улицу.
Настя зашла в квартиру, сняла туфли и надела тапочки, открыла холодильник и, не увидев там ничего съедобного, переодела платье, помыла в ванной руки и открыла дверь кухни. Села на маленький стульчик, взяла нож, пододвинула ближе ведро с картошкой и стала ее чистить.
«О каком доме они все говорят? — думала Настя и вдруг поняла. — Неужели дом дяди Виктора на Чулыме?!» Бросив картофелину, выскочила на улицу. Почти бегом побежала в сторону летней эстрады. На самой площадке и возле нее — никого. Настя постояла, огляделась по сторонам — никого. «Надо ехать на Чулым! Сейчас же, немедленно! Поезд идет через три часа. А если они на машине? Нужно позвонить. Но кому? А если на почту? Просто сказать, что может произойти трагедия, неужели не поймут? Скорее, скорее, — командовала себе Настя, — нужно успеть!» В этот момент что-то тяжелое ударило ее по голове. Светло-оранжевые круги поплыли у нее перед глазами, и девочка упала тут же, между скамеек.
— Смотрите, кто же ее так?! — говорила пожилая женщина, поливая на голову Насти водой. Вторая стояла рядом и безучастно смотрела на окровавленную голову девушки.
— Шляются с кем попало, а потом вот это, — наконец грубо ляпнула.
— Помоги же! Что болтать, коли не знаешь! «Скорую» надо, похоже, глубоко ее стукнули.
Но в это время девушка очнулась. Удивленно переведя глаза с одной женщины на другую, она, резко вскочив, пробежала шагов десять, упала, потом, снова, поднявшись, побежала вниз к трамвайной остановке.
— Видала! «Скорую»! Курва она! Видать схлопотала за дело, раз сама
Глава семнадцатая
А на даче Владимира Ивановича происходил такой разговор:
— Да вот дела, расскажи кому — не поверят. А Егор, действительно, на отца похож, как две капли воды. Я Ивана и видел-то всего два раза, но когда догнавший меня лейтенант задал свой первый вопрос, я сразу его признал.
— Не совсем и сразу, но быстро — факт.
— Так говорите: погиб Ваня... Иван Егорович. Господи, какая трудная у него судьба была! А тут я еще помогла, хотя и наказана потом жизнью.
— Все мы чем-то наказаны: одни — за дело, другие — просто так, а третьи — так совсем ни за что, — сказал Владимир Иванович, — вот Ванька ваш за что по тюрьмам шатается?
— Из-за меня, да-да, из-за меня, я в этом виновата, все по заграницам шастали с муженьком, царство ему небесное, а сына бабка воспитывала. А вначале золотым ребенком рос. Бывало, встречают меня на вокзале, он еще ходил плохо, а Ваня его за обе ручки возьмет, а он смеется и, еле передвигая ножками, семенит ко мне.
— Как, Ваня? Это отец мой, что ли?
— Конечно же, Иван Егорович!
— Значит, Иван — мой брат? А где он сидит, не в Саратове ли? А его жену зовут Зина?!
— Вы что? Может, для одного дня хватит открытий? Откуда тебе-то, Егор, известно все это? — удивленно произнес Кузнецов. А Ольга Никитична даже подалась вперед и округленными глазами все смотрела на Егора.
— Знаю я его, встретились в вагоне, как родные братья, хотя фамилия у него Голубев. Так ведь, Ольга Никитична?
— Так, так, и как же вы встретились? Здоров ли он и почему в вагоне?
— Не волнуйтесь, с ним все в порядке, скоро вернется, а кто, все-таки, Габрилович? Уж вы-то, наверно, знаете?
— Не дай вам Бог с ним встречаться, из-за него и Ваню посадили. Ни за что.
— Как это — ни за что? Человек погиб.
— А вы знаете, как было?
— Немного знаю, а подробно нет.
— Ваня его пальцем не тронул. Когда тот сыночек выскочил из машины, Ваня лежал, потом поднялся, этот подонок со своего размаха хотел ударить Ивана, но Ванька увернулся, и сыночек Габриловича, не рассчитав удар, улетел через свою же машину, в передней ее части. Упал головой, перевернулся, и ноги его попали под грузовик – рефрижератор, тот даже не почувствовал, не остановился, и вот — финал: сильнейшая гемотома головы, смятые ноги, в результате, — смерть. Неужели подлецы следователи этого не знали? Знали, но отыгрались на Ваньке.
— Ладно, я все понял, значит, Габрилович? Ну, заяц, погоди!
Пробыв у Кузнецова на даче до утра, Егор рано уехал в Москву. Владимир Иванович долго анализировал все, что произошло за это время, вспоминал то, о чем они успели переговорить и с Егором и с Ольгой Никитичной.
А через два дня машина, в которой ехал Габрилович вместе с водителем и двумя охранниками, взлетела на воздух. Говорят, одни колеса по дороге еще долго катались.
«Вот это да! С такой техникой и один не пропадешь, — думал тогда Кузнецов, — не то, что в мое время! И все-таки зря ты, Егор, влез в это ярмо! Плетью обуха не перешибешь, этих сволочей сейчас развелось столько, что всех не перестреляешь».