Перешагни бездну

Шевердин Михаил Иванович

Так они и смеялись — эмир и его юная наложница, прятавшая­ся под одеялом, а доктор Бадма стоял с отсутствующим, полным равнодушия лицом. Наконец эмир, все еще давясь и всхлипывая, протянул, заикаясь:

— Она... э... могла убедиться... У повелителя нет никаких чиря­ков... хэ-хэ. Надо, чтобы все думали: у эмира — чиряк. Все думают: доктор приказал — лечиться, эмиру ехать нельзя на охоту. Эмир лежит в постели больной... А мы едем. Лошади готовы... Государ­ственная тайна зовет... Едем предотвратить каприз судьбы... Едем... Оставляю, бадахшанскую

гурию и еду... Прелестную свою утеху бросаю в час наслаждения и... еду...

Его так распирало от желания показать, какой он великий государственный деятель. Даже соблазн наслаждений не может отвлечь его — эмира Бухары — от дел государства.

И пока они шли по каким-то, узким и темным переходам во внутренний двор, Сеид Алимхан бормотал беспорядочно что-то про великие и тайные дела, о которых никто, и прежде него язычник Шоу, не должен знать, и о том, как государствен­ным деятелям древности приходилось забывать о себе ради государства...

Эмир сел на коня, Бадма тоже вдел носок сапога в стремя и вскочил в седло, так и не зная, куда они едут и зачем? Они ехали в свежем сумраке близящегося утра. Аспидно-темные громады гор дышали в лицо прохладой, от которой приходилось по­еживаться. Кони громко звякали подковами по камням, а эмир все бормотал:

— Не можете отказаться ехать... Вы поступили на службу ко мне... обязаны ехать... Когда понадобится палван, приходится ехать за ним в Индию... Ни слова возражений... Сытая собака де­лается непослушной... Но...

Ехали они не по шоссе, а боковыми тропами и тропинками долины Пянджшир. Эмир явно предпочитал поменьше встречаться с солдатами и жандармами, посты которых стояли со времени мятежа кухистаицев во всех населенных пунктах. Правда, и на проселках кортеж всадников не раз наталкивался на грозные окрики: «Стой! Стреляем!», но слово, которое тихо произносил каждый раз Начальник Дверей, оказывалось чудодейственным. Их пропускали беспрепятственно.

Путь в здешних горах не слишком утомителен. Но все же ехать весь день без привалов нелегко. Бадма держался впереди с на­чальником охраны и лишь изредка поворачивался, чтобы взгля­нуть на эмира. После бессонной ночи Сеид Алимхан выглядел да­же бодрее, чем обычно. Его одутловатое мучнистое лицо оживи­лось чем-то вроде румянца, а черные глаза поблескивали, и в них читался неподдельный интерес. Вот что делает свежий воздух Пянджшира! Нет, эмир отличный всадник, природный кавалерист. И если бы не лень, распущенность, вряд ли он заслужил прене­брежительные отзывы, которые часто приходилось слышать Бадме еще задолго до того, как он приехал в Кала-и-Фатту.

Или постоянные ссылки на нездоровье и недомогание напуск­ное? Ежедневно, ежечасно Бадме приходилось слышать от самого эмира: «Работать... не могу... думать не могу... От бумаги сон... зевота. Сухотка в позвонках, наверное, есть. Разум мой... сон». Эмир прерывал курыныш — аудиенщш, прикладывал ладонь ко лру и стонущим голосом ныл: «Головка болит». Это служило

зна­ком Начальнику Дверей, и тогда тот спешил выпроводить посети­телей, сколь бы важны они ни были: «Курыныш откладывается!» Особенно часто у эмира начинала «болеть головка», когда к нему являлся чиновник местного правительства или посланец из Пешавера. Бадме тогда приходилось слышать раздраженные замечания: «Да он раскис, ваш эмир. На что он способен?»

Но разве размазня, окончательно разленившийся человек по­гнал бы с гиканьем коня по песчаной отмели, открыл бы стрельбу прямо с седла по стаду джейранов, и притом меткую стрельбу.

— Осторожность! — вдруг вслух сказал Бадма, и трясшийся на смирном коне Начальник Дверей с недоумением глянул на него.

Уже совсем поздно эскорт эмира с шумом, возгласами, кон­ским ржаньем въехал в горное таджикское селение, где-то на границе Пянджшира и Кух-и-Дамана. При буйно плещущемся огне костров и факелов Сеид Алимхан ловко соскочил с коня и быстро пошел к лестнице в михманхану. Он нисколько не походил на утомленного многочасовой скачкой по долинам и перевалам путешественника.

И еще бросалось в глаза одно обстоятельство. Про Сеида Алимхана и враги и друзья говорили: «Он и тени своей боится». Но в пути эмир не прятался за спины своих стражников и порой опрометчиво рвался вперед. Да и сейчас, когда тьма окутывала скалы и перевальные тропы, полные подозрительных теней, он въехал в селение без предосторожностей. А ведь за низкими ка­менными заборами могли прятаться недруги.

Из высоких ворот выбежали какие-то чалмоносцы. Оживленно размахивали руками и кричали:

— Индус уехал со своими по северной тропе.

Послышался сдавленный голос Алимхана:

— Проклятье!

Раздвигая толпящихся во дворе и на лестнице вооруженных людей в халатах и лисьих шапках, эмир решительно поднялся на балахану и вошел в помещение.

Бадма не знал, куда они приехали. Его больше интересовало удивительное превращение, происшедшее с «разжиревшим сусли­ком», каким характеризовали все Сеида Алимхана.

И когда из темноты вдруг выдвинулся и приветствовал их поч­тительным мусульманским приветствием Сахиб Джелял, тибетский доктор показал глазами на балахану и предостерег:

— С ним придется еще считаться.

— Ваше лечение сказывается,— усмехнулся Сахиб Джелял.— О, энергия еще понадобится их высочеству.

Утром Шоу поднял страшный шум. Наивную хитрость Алимха­на с чирьем он раскусил сразу же. Едва ему сказали о болезни эми­ра и отмене охоты, он вскочил на коня и со своей охраной помчался в горы искать лагерь Ибрагимбека. Шоу решил во что бы то не стало опередить эмира.

ВСТРЕЧА НА OXOTЕ

Совести у него на грош. Но для чего ему этот грош,

если можно его обменять на золото?