Перешагни бездну

Шевердин Михаил Иванович

Упоминание о смерти царапнуло по сердцу. Будь проклят этот мулла Ибадулла! И вправду он страшный человек. Но что ос­тавалось делать самаркандцу. Он ткнул кулаком Ибадуллу в бок и заторопил:

— Веди же к дастархану, о падишах желудка. Я хочу жарено­го и вареного. Приглашай с собой и Азраила. После плова он заснет и положит свой карающий меч мне под подушку...

— Э-э-э...— испуганно заблеял мулла Ибадулла...

Не слишком приятно сидеть за одним дастарханом с ангелом, да еще ангелом

смерти.

Индуса в малиновой чалме через всю анфиладу приемных за­лов дворца провожал смазливый мальчик, из тех, кто подавал шурпу и чай. Мальчик шел впереди, покачивая по привычке в рит­мическом подобии пляски бедрами. Так они и шли по комнатам, на этот раз по нисходящей от роскоши курынышханы и саломханы к нищете первой михманханы. Здесь, в сумраке, все так же одино­ко сидел, нахохлившись, перед холодным очагом Одноглазый в си­ней с блестками чалме.

Шоу внезапно остановился и вполголоса приказал:

— Возвращайтесь в Пешавер.

Чалма вздрогнула, и единственный глаз Курширмата уставил­ся в лицо индуса.

— Вы дадите мне письмо?

— Нет, зайдете в бунгало и передадите мисс Хаит: «Невеста не поедет. Ждите жениха!»

— А что скажет эмир?

— Нас не интересует, что скажет их высочество. Отправляй­тесь! И знайте, если вы еще раз попробуете продавать дочь отцу, у нас с вами не будет никаких дел.

Он вышел, оставив Курширмата у очага. Старый басмач уси­ленно ворошил железными щипцами холодную золу.

ДОРОГА В ПЯНДЖШИР

Можешь быть спутником самого сатаны,

но за хвост его тогда держись крепко.

Каани

И у тигра может приключиться чиряк. И тогда тигру прихо­дится отложить свои тигровые дела.

Под утро сои Бадмы прервали. Он проснулся сразу, как просы­пался всегда, и мгновенно оказался на ногах.

Когда Хаджи Абду Хафиз вошел, прикрывая ладонью огонек евечи, доктор в белом нижнем одеянии уже стоял в настороженной позе у изголовья постели. Начальник Дверей позже клялся: «По­думал я — горный дух стоит. Вот-вот на меня кинется».

Свет упал на лицо Бадмы, оно казалось застывшим, каменным. Все еще неуверенным голосом Начальник Дверей объяснил при­чину своего неурочного вторжения. Оказывается, в помощи док­тора очень нуждается страждущий, сам его высочество.

Бадма не выразил ни удивления, ни недовольства. Он даже ничего не спросил. Не спеша надел желтое шерстяное одеяние с красной оторочкой по краю и процедил сквозь зубы:

— Идемте!

Молча они прошли через всю длиннейшую анфиладу залов. Тибетский доктор Бадма

жил у самого входа во дворец. И не по­тому, что эмир не оказал ему уважения. Бадма избрал себе поме­щение рядом с привратницкой по соображениям, известным ему одному. Впрочем, он объяснил: «По ночам «чатурмахариа каика» прилетают проведать меня и разговаривают со мной. Не хочу беспокоить господина эмира». «Чатурмахариа каика» или «сонм духов», составляющих свиту четырех легендарных царей буддизма, одним своим таинственным названием вызывали трепет ужаса и отвращения у дворцовой челяди и придворных. Но что поделаешь? Тибетский врачеватель со дня появления в Кала-и-Фатту превратился во всесильного временщика. И никто в Кала-н-Фатту не смел проявлять неудовольствия, даже мулла Ибадулла Муфти. А эти жуткие «чатурмахариа каика» обеспечили возмож­ность Бадме исчезать из дворца и возвращаться когда ему заблагорассудится.

Доктор и Начальник Дверей шли по залам, и их провожали звучный храп, шумное сопение, вздохи, ибо все обитатели дворца ещё спали. Если бы Бадма мог удивляться, он удивился бы. Сеид Алимхан не спал. Одетый по обыкновению во все черное, он про­хаживался в тишине по толстым коврам своей ятакханы — спальни, и лишь скрип новеньких его сапог из козлиной ножи громко разносился по всей камнате. Сапоги эмир надевал лишь в дорогу, и Бадма тотчас это отметил.

Сеид Алимхан куда-то собрался. И притом неожиданно. О том свидетельствовал беспорядок в спальне, развороченные, вздыб­ленные одеяла, из-под которых высовывались окрашенные красно-коричневой хной подошвы маленьких женских ножек.

Чтобы мужчину, пусть он знаменитейший врач, допустили в спальню, когда их высочество был с женщиной? Такого еще Бадма не слышал.

Все еще громко скрипя сапогами, эмир при виде вошедших воскликнул:

— Охота... соколиная не выйдет... полное невезение, чирей на неудобном месте... болит, дергает, чирей.

Склонив голову и опустив глаза, доктор подчеркивал все не­приличие обстановки. Эмир ничуть не смешался. Он заюлил:

— И у тигра нарывает лапа... тигр лежит в берлоге, отлежива­ется... А нам нельзя... Паршивый чиряк мешает сесть в седло я ехать... ехать надо немедленно. И... сейчас.

В затруднительных обстоятельствах Алимхан начинал заикаться, и речь его делалась еще невнятней. Глазами Бадма показал на одеяла:

— Прикажите вашей... покинуть комнату, и я посмотрю, что можно сделать.

Эмир забавно всплеснул своими пухлыми ладошками, и из горла его вырвались всхлипывающие звуки. Он смеялся. Ему вто­рил смех под одеялом. Из-под него высунулось улыбающееся ми­лое личико.

— Да нет у него... хи-хи,— смеялась женщина,— у него нет чиряка...