Пересечение
Шрифт:
Как все-таки странно: философ и путешественник, объездивший мир, встретился с женщиной, за которой намерен вроде ухаживать, и полчаса ныл по поводу слякоти и обоев. И ведь не один Валерий такой! Ну отчего мужчины стали так безнадежно неинтересны? Роются в мелочах, обидах и неудачах, о которых и думать противно, а уж говорить — тем более. Отчего завкафедрой так уныл и ничтожен, так велеречив и так скучно читает, что студенты толпами бегут с его лекций, презрев неизбежное наказание? Как получилось, что женщины и работают, и любят, и дружат по-настоящему — раньше сказали бы «по-мужски», но теперь мужчины, кажется, и
Даша шла на свидание как на праздник (а свидание разве не праздник?) и получила пощечину: давление, очереди, порошки… Как не боится Валерий быть таким скучным? Это что, веками, генетически въевшаяся самоуверенность, ощущение себя извечным хозяином положения? Все давно изменилось, а они едут по старым рельсам, которые никуда уже не ведут…
А вдруг это нормально? Вдруг так и должно быть, а она просто ничего не понимает? Или именно ей катастрофически не везет?
Неожиданно защипало в носу. Не хватало еще разреветься, с ума сойти! «Он тебе никто, ясно? — сказала себе Даша. — И неча реветь, истеричка! Да это же просто смешно!» Она представила, как расскажет о встрече Светлане, фыркнула в самом неподходящем месте — «скорая» с горестным воем увозила от героя жену, а может, любимую, — коснулась руки Валерия.
— Я пошла, — шепотом сказала она. — Эта штука, конечно, сильнее, чем «Фауст» Гёте, но мне она не по силам…
И, не дожидаясь ответа, — Валерий просто онемел от Дашиной невоспитанности, — пригнувшись, чтоб не мешать, она пошла к запасному выходу. Уж настолько-то человек свободен: встать и уйти с унылого зрелища? Да еще когда человек дохнет с голоду? На нервной почве, что ли, Даша страшно так захотела есть или потому, что время давно обеденное?
Красная надпись «выход» горела в чернильной мгле как желанный костер в ночи. Костер обещал жареное мясо, сулил свет и тепло, а там, позади, оставались дикость, холодная ночь и чужой человек, враждебного племени.
6
Валерий догнал на улице.
— Даша, в чем дело? — с достоинством осведомился он. — Разве так можно? Фильм, конечно, не люкс, но надо же досмотреть, раз пришли. Куда вы летите?
Даша развернулась на полном бегу, поскользнулась в высоких сапожках. «Мы одной крови, ты и я…» А это другая кровь.
— Я лечу ужинать, — сказала она, беспомощно ненавидя, чувствуя себя смешной и нелепой, — вон в то кафе!
— Да, но почему? — оскорбился Валерий. — Я сам собирался вас пригласить, но тут какая-то забегаловка…
— Ну и что? Я есть хочу! — Понимала, что груба, неприлична, только ничего не могла с собой сделать.
Она смотрела на него со стыдом и гневом: вырядилась, как дура, надушилась, накрасилась, а он — порошки! «Дикая женщина, но ведь красавица!»— ахнул про себя Валерий. Нет, такую он не упустит! Хоть бы Женька, тюфяк, намекнул: дескать,
— Дашенька, да вы что? — снисходительно хохотнув, Валерий придержал Дашу за локоть. — Ну хотите, пошли сюда, хотя лучше в «Нарву», тут совсем близко.
— Не надо в «Нарву», — хмуро буркнула Даша: так хотелось от него отвязаться! — и шагнула, не оглядываясь, вниз, в погребок.
«Сейчас будет очередь», — обреченно подумала она, но очереди почему-то не было. «Тогда, наверно, уже закрыто, — насторожилась Даша, — или санитарный час, или что-нибудь поломалось». Но было открыто, горел свет, и швейцар, как ни странно, встретил их без всякого видимого раздражения. Валерий, улыбаясь чуть напряженно, помог Даше снять пальто, они прошли в маленький зал — в глубине сияла огнями елка — и сели в углу за столик.
Судьба, этот двуликий Янус, пожалела Дашу и повернула к ней второй, приветливый лик: к ним сразу подошла официантка, положила на стол желтоватый листок. Даша, благодарная за все — что нет очереди и без всяких просьб им дали меню, что на них не кричат и явной неприязни не выражают, — выбрала салат, мясо в горшочке и кофе. Девушка в передничке и накрахмаленной белой наколке неожиданно улыбнулась: все ясно, эти двое поссорились.
— Завезли «Мукузани», — доверительно сообщила она тому, кому надлежало мириться. — Желаете? А может водочки?
— Нет-нет, «Мукузани», конечно, — живо откликнулся Валерий, тоже, кажется, был рад, что так вот, запросто, их кормят и поят. — Дашенька, я не спутал?
Он не спутал: в Новый год Даша пила «Мукузани».
— Скатерочку сейчас поменяю…
Официантка, довольная собственной добротой, исчезла.
Даша ела дымящийся, в соку картофель, вылавливала со дна ароматное, с перцем и лавровым листом мясо, пила ледяное вино из запотевшего бокала — ай да забегаловка, надо ее запомнить! Валерий изо всех сил старался исправить безнадежно испорченное.
— Знаете, Даша, а в Канаде зима совсем другая. Много снега, много солнца, все катаются на коньках. Мне там подарили «канадки», ритуал был такой: в дни рождения нашим дарить коньки, как на Востоке — сари и национальные шапочки.
В погребке было славно. Народу прибавилось. Видно, они попали в какой-то непредсказуемый перерыв между волнами посетителей. Даша, накрыв блюдцем чашечку с кофе, вытащила из сумки сигарету. Курить стала после Вадима — когда хорошо и когда очень плохо. Сейчас все в ней смешалось: обида — пошла на дурацкое это знакомство, грусть — знала ведь, что ничего не получится, благодарность — старается человек, но теперь уж зря.
— Разрешите?
Она подняла глаза. Высокий седой человек отодвигал задвинутый стул. Сзади маячила официантка.
— Не будете возражать? Все места заняты.
Сколько могла, не сажала, видела — что-то у этой пары не ладится, но народ прибывал.
— Что ж делать! — вздохнул Валерий.
— Садитесь, — поторопилась извиниться за его вздох Даша.
— Спасибо. — Человек уселся, стул скрипнул под большим плотным телом. — Меня зовут Андреем, — неожиданно представился он.