Пересечение
Шрифт:
«Кто боится Вирджинии Вульф»… Фильм с молодой Тейлор — об опустошении двоих, соединенных навеки, об интеллектуальном измывательстве друг над другом, о страшной игре — подмене жизни. Только посмотрев этот фильм, поняла Даша, какая актриса — Тейлор. А в прокате все Клеопатра в золотых туалетах, ледяная богиня с мраморным бюстом и пустым взором…
Интересно, почему он пригласил в кино, как школьник? Но, с другой стороны, куда можно пригласить женщину? В театр? На хороший спектакль билеты надо покупать заранее, и не покупать, доставать с боем. В ресторан? Зверское повышение цен помогло ненадолго: по-прежнему томятся у дверей покорные очереди. Бары?
На всякий случай Даша надела любимое вязаное платье — наверняка ведь зайдут куда-нибудь после кино, может, потому и пригласил на дневной сеанс? Галя с интересом смотрела на мать.
— Мам, подвить?
— Давай, только быстро.
Галя, как и положено профессионалу, поплевала на щипцы, опробовала их на газете, усадила мать за стол, велела не двигаться и, бесцеремонно поворачивая отданную ей в распоряжение Дашину голову, подвила лежащие легкими волнами пряди. Красиво это у нее получалось. Наверное, потому, что рисует, или просто — новое поколение: как-то больше у них вкуса, желания и умения украсить себя. Галя, даже поссорившись с матерью, упрямо играя в молчанку, шипит возмущенно в соседней комнате:
— Бабушка, скажи ей, синий свитер сюда совсем не идет!
А в Дашиной юности чуть ли не позором считалось заниматься собственной внешностью…
Валерий стоял на углу. «Как мальчишка!»— прыснула Даша и, откинув капюшон с белой опушкой, ощущая запах своих духов, быстро пошла к нему по юному новогоднему снегу. Он шагнул, сдержанно улыбаясь, навстречу, и она снова увидела, какой он интересный и строгий, как непохож на безалаберных ее друзей. Галка сказала бы: «Ух ты, какой взрослый!»— хотя друзья матери ненамного моложе. Света, прощаясь, шепнула как-то даже испуганно: «Солидный, Даш, малый, не дрейфь…»
Валерий спокойно ждал — в дубленке, пыжиковой темной шапке, с атташе-кейсом в руке. Он окинул Дашу смешанным взглядом: восхищение с порицанием сливались в нем воедино.
— Даша, Даша, как можно без головного убора? Вы простудитесь, январь на дворе!
В каштановых Дашиных волосах таяли, пропадая, бусинки снежной крупы: что-то опять зачиналось в природе, там, высоко, в серой клубящейся глубине.
Простудится… Смешно… Когда она так рада! Даша взяла Валерия под руку и пошла вместе с ним по просторной улице с шестью рядами рвущихся в центр и из центра машин. Он что-то говорил, а она чувствовала крепкую руку, запах снега, блаженную, давно забытую опору на сильного. Но вот прислушалась, уловила суть: снова влага после новогодней пурги, дышать нечем, а у матери поднялось давление, пришлось ехать через всю Москву, помогать по хозяйству, и машина, как назло, на приколе… Все приходится делать самому: магазины, уборка, в городе опять нет картошки…
— Вот я звонил вам, Даша, буквально с тряпкой в руках!
— А вы бы ее положили, — рассеянно предложила Даша.
— Так я и положил! — он неожиданно громко расхохотался. — А ремонт, Даша, ремонт! Затеваю летом, но, сами понимаете, ищу обои заранее. Тоже, скажу вам, проблема…
Света постоянно бранила Дашу за впечатлительность и подверженность настроениям. Света, конечно, была права. Ожидание, радость, мгновенный укол раздражения (это когда о тряпке) и сразу — спад, усталость и скука. Даша съежилась, потускнела. Правда, холодно, как-то зябко, надо бы накинуть капюшон,
Она искоса взглянула на своего говорливого спутника, увидела чуть одутловатый, довольный собою профиль, под дубленкой угадывался животик — его, что ли, тоже не было в Новый год? Так ведь правда же не было! И зачем он так отчаянно не о том говорит?
— А почему вы не ездите на машине? — попыталась она проявить хоть какую-то заинтересованность. — Раз вам тяжело…
Валерий даже расстроился:
— Да вы что! С новыми ценами на бензин? И потом — соль съедает покрышки.
— Ну и пусть, все не съест! — скрыть раздражение было уже невозможно.
— О-о-о-о, вы не знаете, какая это проблема! — И он заговорил о покрышках.
Так, под взволнованный его монолог, дошли до кино. Они вошли в фойе, и Даша остановилась, изумленно и благодарно: посреди широкого зала возвышалась высоченная, под потолок, елка. От елки к углам, чуть выше человеческого роста, тянулись флажки — большие, бумажные и с картинками. И эти флажки со старинных времен паровозами, щеголеватыми котами в красных, с раструбами, сапогах с наивными доверчивыми Снегурками в белых шапочках эта огромная ель, едва уловимый запах хвои — не запах, призрак его — все это пахло зимой, праздником, полузабытым детством, площадями первых послевоенных лет, когда люди снова учились смеху и радости, как учатся ходить и работать после тяжелой болезни.
Даша, все забыв и простив — покрышки, тряпку, давление неведомой мамы, — рассматривала флажки.
— Знаете, Лера, — она пока не знала, как его называть, — это все-таки лучший из праздников — Новый год, второго такого нет на земле. Весь мир в эту ночь вместе, везде зажигаются лампочки или свечи, люди желают друг другу счастья, верят в него…
Валерий молчал. Даша взглянула на него и увидела, что он серьезно и вдумчиво смотрит на распахнутую дверь буфета, на которой так и написано большими четкими буквами: «Буфет». Валерий оторвал от вывески взгляд, с непонятной укоризной покачал головой:
— Вижу, что ничего, кроме буфета, в этом кинотеатре нет. И книжный киоск закрыт. А вообще пошли посмотрим, что за книжки они здесь продают.
И, не дожидаясь Дашиного согласия, он двинулся к коричневому прилавку, где под стеклянной крышкой с амбарным замком лежали тощие брошюры и темных тонов книги. Даша печально посмотрела на его широкую, обтянутую дубленкой спину и пошла за ним. Наклонившись над прилавком, Валерий неторопливо и громко читал названия, потом вздохнул: нужных книг нет, конечно, зато всякой ерунды полно, как всегда. Он рассуждал на эту актуальную тему, а Даша молча стояла рядом.
Тяжелая скука окутала ее с головы до ног, разом навалилась тошная слабость, устали ноги в сапожках на каблуках, спертый воздух давил грудь, гул плотной людской массы жужжал в ушах. Почему они торчат возле запертого киоска, ведь он заперт? Какая разница, что за книги здесь продают, если их купить все равно невозможно? Почему Валерий все говорит, говорит, и так ужасно неинтересно? И сеанс как назло задерживается, спасительный звонок не звенит.
— Вы до кино где-то были? — неожиданно спросила Даша.