Пересечение
Шрифт:
— А знаешь, мама, на зимние каникулы я, наверно, поеду в лагерь, — сказала вдруг Галя. — Нина Петровна говорит, что достанет путевки.
— В какой еще лагерь?
— От МГРИ.
— От какого такого МГРИ?
— Ну, мам, ну не притворяйся! Геологический институт, рядом с вами, на Моховой.
Нина Петровна — мать Максима. Даша ее ни разу не видела, но по телефону они общаются и друг другу симпатизируют. Нина Петровна работает в фотолаборатории, отец Максима — геолог, весной, летом и осенью пропадает в поле, мать бьется тогда с сыном одна.
А биться ох как приходится!
Максим то дружит с матерью и приносит из магазина картошку, а то ничего не делает, не помогает да еще скандалит, грозит, что уйдет из дома, если будут его притеснять. Однажды уходит действительно, неделю кантуется у друзей, и Нина Петровна сходит с ума, обзванивает всех, чьи телефоны, прорвавшись сквозь сложные Максовы зашифровки, сумела понять в его записной книжке — удирая, забыл ее в спешке дома. Звонит, конечно, и Даше. Заговор матерей нерушим, свят и вечен.
— Сидят сейчас в кухне, мама их накормила, вы не волнуйтесь, — шепчет Даша, прикрыв рукой трубку. — Нет-нет, не худой и не грязный, ничего плохого с ним не случилось. Живет, кажется, у какого-то Гарика, я попробую выведать у Гали, потом позвоню.
— Дарья Сергеевна, скажите ему, — всхлипывает Нина Петровна в трубку, — ну что ему надо? Дома же хорошо! Пока нет отца, у него даже своя комната, мы в его годы разве так жили? И что я такого сказала, что сделала? Он пришел тогда в два часа, подумайте, в два ночи! Я боялась, что его зарезали, все глаза проглядела! Другая бы надавала пощечин, а я только выругала… Зря, конечно, но ведь сил нет…
— Нина Петровна, дорогая, не плачьте! — пугается ее слез Даша. — Я все сделаю, все, что надо, я скажу ему…
— Только вы от себя, хорошо? Не говорите, что я звонила.
— Конечно! Это Галя, это мы виноваты… Они там поссорились, отношения потом выясняли, до часу проторчали на лестнице, он, наверное, шел пешком. Я тоже злилась, ругалась…
Даша чувствует себя виноватой: Максим влюблен в Галю по уши, а у него десятый — выпускной класс. Это все из-за нее, из-за Галки, а значит, Дашина тут вина.
Даша вешает трубку и бросается в кухню, высказывает Максиму все, что о нем думает, требует, чтоб немедленно занимались — пусть вместе, если уж так… Галя снисходит: гоняет Максима по английскому — тут она корифей. Они закрывают плотнее дверь, пьют чай, съедая весь хлеб, все печенье, вместе читают тексты. Даша не позволяет Гале запускать язык, таскает в дом умопомрачительные американские детективы, вечерами упорно говорит с дочерью по-английски.
— Бабуль, ну чего она? — возмущается Галка. — Баб, скажи ей!
— Некогда мне тут с вами, — дипломатично ворчит бабушка, вообще-то
На русские прямые вопросы Даша отвечает уклончивыми английскими фразами. Приходится понимать, отвечать, даже беседовать. И Галя сдаётся, и увлекается, и шагает далеко впереди программы. А Максим ничего не знает, а главное — знать не хочет. Он нарочно коверкает и без того исковерканный им английский, нахально заявляет, что устал, хохочет на весь дом, сердит Галку. Потом в кухне настает тишина. «Целуются, черти, — вздыхает Даша. — Ну что тут поделаешь? Целуются!»
Она громко отворяет дверь своей комнаты, громко идет в кухню. Максим отскакивает от Гали — красный, прямо пунцовый. А Галя — ну такая тихая девочка, скромница, воды не замутит. Но глаза… Глаза у Гали сияют, носик блестит так победно! Ах, Галка, Галка, совсем заморочила парня! То спорят о судьбах цивилизации и далеких звездах, а то целуются — все вперемежку.
— Максим, ты домой, интересно, собираешься? — сурово спрашивает Даша.
Галя делает большие глаза, бешено жестикулирует за спиной у Макса: его побег — тайна, Даше знать не положено! Даша сердито отмахивается — мать там с ума сходит, а они резвятся…
— Иду-иду, — торопится исчезнуть Максим, — сейчас иду…
Даша поворачивается и уходит, а в кухне — опять тишина.
— Мам, так я еду в лагерь?
— Подумаем. Я позвоню Нине Петровне.
Даша уходит от прямого ответа. Лагерь — это, конечно, неплохо, нет, это действительно здорово, потому что тогда сорвется этот лыжный поход — при одной только мысли замирает сердце. Но соглашаться сразу не полагается: Даша за лагерь что-нибудь выторгует — теплую шапку, которую Дочь упорно не носит, возвращение домой не позже десяти, кашу «Геркулес»— от нее, видите ли, толстеют! Да мало ли что еще…
— Мам, а что думать? — теперь уже Гале до смерти хочется в зимний лагерь. — Что думать, мама? Все едут…
Все — это Максим. А раньше все шли в поход. Молодец Нина Петровна: нашла все-таки выход.
— Ну, посмотрим, — говорит Даша, а сама рада-радехонька: Гале будет там хорошо, там режим, свежий воздух, и мама отдохнет от стряпни…
Вот сколько проблем обсудили Даша и Галя за один только вечер. Очень собой довольные, зверски голодные, ввалились они домой. Екатерина Ивановна тут же их накормила, внучкой в обнове полюбовалась и покупку одобрила.
— Ты б так радовалась, когда статью твою публикуют, — посмеялась она над гордостью дочери по такому пустячному поводу.
Даша махнула рукой:
— Статья… Ты вот пальто попробуй купи…
Предновогодняя неделя была веселой и суматошной — мастерили игрушки: все трое дружно не любили дутые большие шары, главное украшение нынешних елок. Галя накупила золотой и серебряной бумаги, Екатерина Ивановна вытащила припрятанный с прошлого года картон, Даша принесла с работы клей и ножницы. Вечерами они садились вокруг стола и творили, каждый свое и до поры — в тайне. В этом году к компании примкнул Максим: болтал, хохотал, всем мешал, всех смешил и ко всем подглядывал.