Переливание сил
Шрифт:
Борис Дмитриевич подошел к столу и посмотрел на бумагу, давно приготовленную для отчета. «Да, пора сесть за стол и начать писать». Он взял из стаканчика ручку и положил ее на бумагу. Потом отошел от стола, приблизился к книжной полке, стал поглаживать книжные корешки и перечитывать их корешки, — любимое занятие.
Когда он уже пошел мыться, раздался телефонный звонок. Конечно, это оказалось из больницы, и все его сомнения рассеялись: надо ехать, опять можно не писать. Но подумал он про себя иначе: «Опять не смогу сесть писать».
Борис
— Папа, а ты придешь?
— Конечно, приду. А как же. — Но сам при этом вспомнил, как несколько дней назад сын, не видевший его уже который день, потому что приходил и уходил, когда Павлик спал еще либо уже спал, сын его сказал бабушке, пришедшей в гости: «А к нам вчера папа приходил». Все, конечно, смеялись, все было очень мило, родственники передавали друг другу эти курьезные слова, которые, может быть, войдут в семейные хроники, но Борису Дмитриевичу все же стало обидно. Его, естественно, стали одолевать сомнения, и действительно, так уж нужны эти его постоянные отсутствия дома и постоянное присутствие в больнице. Не является ли это, если подумать, хорошо закамуфлированной ленью, прикрытой якобы необходимостью и ложной деловитостью?
Вот и сегодня, когда Пашка задал свой вопрос, Борис Дмитриевич задумался, хотя чего думать, когда некогда думать, — это так удобно. Вот если такси попадется, тогда будет сидеть и думать. А если поедет в автобусе, будет читать книгу.
Но в лифте он еще думал: «Вот вызвали к нему. Я так и знал, что к этому больному меня вызовут. А потом все будут говорить, какой я хороший хирург, что по первому звону тотчас являюсь в больницу, что и в субботу и в воскресенье бываю в больнице и смотрю больных. Чего ж тут хорошего! Надо хорошо оперировать, и тогда не надо будет ездить в свое свободное время. Все будет идти своей дорогой, правильно. Хороший хирург должен быстро сделать операцию и идти домой к сыну. А я все здесь торчу».
Все эти умствования были бессмысленны и пусты. Кое в чем он был прав, а кое-что было чистое кокетство.
Потом Борис Дмитриевич стал думать о главном, о больнице.
Больной, тридцатишестилетний мужчина по фамилии Удальцов, уже около десяти лет страдал от болей в животе из-за язвы желудка. Много раз он лечился в больнице в терапевтическом отделении, ему становилось легче, иногда даже на несколько лет, а потом вновь начиналось обострение. Обострения становились все реже и реже, и появились даже надежды, что язва и вовсе пройдет.
Но все надежды рухнули, когда у больного началось сильное кровотечение из язвы. В больнице пытались остановить кровотечение без операции, как говорят врачи, консервативными мероприятиями, но ничего не получалось, он продолжал терять много крови, и его пришлось срочно оперировать.
Сделали, как и должно, резекцию желудка. Три дня было хорошо, а вчера снова началось кровотечение. Это и неожиданно и неизвестно откуда, ведь язвы-то
Решили, что из места сшивания кишки и оставшейся части желудка. Начали опять лечить консервативными методами: вводили лекарства, улучшающие свертывание крови, переливали ее и для остановки кровотечения, и для возмещения кровопотери, повышали вязкость, чтобы она меньше текла. Кровотечение вчера удалось остановить, и все успокоились.
А сегодня — на тебе опять.
Когда Борис Дмитриевич входил в свой кабинет, он уже полностью отключился от жизни за стенами больницы. Все мысли его сейчас были связаны только с Удальцовым.
Стал переодеваться: снимать пиджак, надевать халат, тапочки, шапочку, чтобы бежать в реанимацию, где сейчас находится Удальцов. Вдруг у двери увидел лежащую на полу бумажку. Наверное, раньше кто-то подсунул под дверь. Поднял, развернул ее:
«Заведующему хирургическим отделением от больного Кузина. Заявление. Прошу создать мне нормальные условия лечения (ограничить от шума в палате ночью, стука об стенку, звона посуды и физических прикасаний во время сна, производимых одним больным, и т. д.). Испытав неоднократные воздействия в течение ночи и последующего дня, у меня стали трястись руки и все члены тела, появилась бессонница и видения. Прошу отделить меня от указанного больного в любом месте вашей поликлиники. В случае невозможности отпустить домой».
«Что за бред!» — подумал Борис Дмитриевич и в коридоре на ходу спросил у постовой сестры:
— Кузин в порядке? Психоза нет?
— Он-то в порядке. У соседа, у Кошкина, психоз.
— Ну ладно тогда. Следишь?
— Конечно.
— Ну, я побежал в реанимацию.
— К Удальцову?
— Угу, — уже издалека буркнул Борис Дмитриевич.
Все дежурные врачи находятся в реанимации. По очереди подходят к Удальцову, считают пульс, смотрят глаза, слушают легкие, измеряют давление.
Все одно и то же, одно и то же. Как им не надоест!
Вот в эту работу включился и Борис Дмитриевич.
— Когда началось кровотечение?
— Под утро рвота снова появилась. Сразу поставили опять кровь, плазму, желатиноль, аминокапроновую кислоту, кальций делали, викасол.
— А по зонду все время кровь из желудка?
— Мы зонд в желудок вставили, когда рвота уже была. А сейчас с примесью крови все время.
— Давление все время стабильно или падало?
И вопросы все время одни и те же, одни и те же. И ответы приблизительно одинаковые.
— Резко не падало, но было сто тридцать, теперь сто пятнадцать. Пульс девяносто, сейчас сто десять. Что делать будем, Борис Дмитриевич?
Тоже очень редкий, оригинальный вопрос. Посмотрим, какой будет ответ.
— Давай посмотрим свертываемость крови... в каких пределах.
Что-нибудь узнать еще не значит что-то делать, но и то...
Посмотрели. Нормальные цифры.
Из палаты выглянула сестра и крикнула: