Переливание сил
Шрифт:
Ненавижу это понятие! Врач, сестра — обслуживают. Осмотреть, поставить диагноз, сделать операцию, сидеть около больного, поставить клизму, просто погладить по голове — все обслуживание. Если можно обслужить — можно и заказать. Как в ресторане или в парикмахерской.
Гусев для меня кто? Потребитель или клиент? Я его обслуживаю? Анна Ивановна не успевает всех обслужить. Одного Гусева. Хорошая сестра всех обслужит...
Вены у него совсем спались. Никак не удается попасть иглой в них. Уже мы все пробовали. Анна Ивановна еще раз. Попала! И вовсе она не лучше всех попадает
Все вздохнули с облегчением. Как будто все уже пошло на лад.
Но Гусеву не лучше! Мы ведь себя обманываем. Мы просто не можем решиться на повторную операцию. Смелости не хватает. Боимся. Надо оперировать, а мы вокруг ходим.
Трудно решиться!
— Иван Михайлович, больно? Может, легче? Все еще тошнит? Иван Михайлович, надо операцию делать. Все будет хорошо. Клянусь. Ты мне веришь, Иван Михайлович? Ну так я ручаюсь!
«Все будет хорошо». Если бы я был так уверен! («Ведь ничего не осталось в нем! Пришел к вам, как граф!»)
Опять операционная. Все привычно, спокойно. Игорь, Таня на месте. Дают наркоз. Сейчас разрез, и... что там окажется?
Нож. Кровотечение останавливаю.
— Давай зажим.
Ладно! Остальное потом. Посмотрим, что там. Кишки раздуты. Выпота нет. Гноя нет. Значит, анастомоз цел — сшито хорошо. Уже легче дышится.
— Смотри! А здесь кишки спавшиеся. Где-то препятствие. Вот! Видал! Спайка! Перетягивает кишку...
Спайка пересечена, и... все стало на свои места.
Хорошо-то как!
— Давай зашивать быстрей. С первой операцией все в порядке! Все было правильно сделано! Не напортачил!
И в первый раз хорошо, и сейчас. Не так страшен спрут, как о нем говорят. А хороша книга «Приматы моря»!
— Как он там у вас? Как давление, пульс? Порядочек!
Есть что-то в хирургии от благородного детектива и благородного спорта. Ты себя чувствуешь героем. Выясняешь, на тебя все смотрят, ждут. Аплодисменты внутри. Операция тебя подстегивает. Вырастаешь в собственных глазах. Ходишь этаким демиургом. Все хорошо. Что, разве, не правду я говорю? Со смертью-то побороться приятно. Ну и что ж, что в больницах часто забывают про хорошее и помнят про плохое? Естественно, в больницу и не должны стремиться. Во-первых, плохое больше запоминается. А во-вторых, самое хорошее в больнице все равно плохое. Почему больному должно быть дело до творчества врача? А вот если ему было больно — это ему важно, и этим он, конечно, недоволен. Если у него плохо заживает да еще не дай бог нагноение — тем более: у него уже появилось моральное право писать жалобу.
Ужасны эти жалобы на врачей и сестер! Помню жалобу в роддоме на врача, которая не помогала роженице, а платочки в тазу стирала. А врач просто руки мыла в тазиках перед родами. Руки-то хирурги моют в тазиках салфетками. Но откуда всем знать это? Жалобщице было больно и обидно, что врач не помогает ей. Врач-то ей помогла, но на жалобу пришлось отвечать.
Ерунда. Пускай ругают. Впрочем, не всегда. Гусев будет жить!
— Нет, меня не ждите, ребята. Сегодня я уйду не скоро. Я еще посижу. Послежу.
Как-то он будет после
— Анна Ивановна, можете брать его в палату!
Второй раз его повезли по этому пути.
Сигареты еще есть. Бензин кончается. Ничего, в пальто есть спички.
— Слушай, а кого на завтра на операцию назначим? Давай Ваймана. Он ведь полностью обследован. Просит быстрей его оперировать. А Алданов остается тяжелым. Ему желудок промыли? И пусть зонд не удаляют. Ну, я пошел в ординаторскую.
Анны Ивановны опять нет на месте. Она наверняка не отходит от Гусева. Ничего, на нее опять жалобу напишут. Будут обсуждать. Зачитывать решение на утренней пятиминутке. Зато за Гусева я спокоен, если она в отделении.
Собственно, сейчас-то на нее не пожалуются. Ее рабочее время кончилось. Она у Гусева «за счет своего времени». Другая сестра пришла на ее пост. Все в порядке.
— Идите, идите домой, Анна Ивановна!
— А кто же с ним-то останется?
— Я здесь еще буду...
— А долго будете?
— Не знаю, но еще посижу.
— Может, принести поесть?
— Я с дежурными поел.
— Иван Михайлович! Иван Михайлович! Откройте глаза. Ну как дела? Не больно? Немного? Это ничего. Скоро совсем хорошо будет.
Все-таки глупо это — теребить больного после операции. Ведь операция была, наркоз. А мы обязательно требуем какое-то слово в ответ. Очень важно для нас голос его услышать, слово живое. Сразу все легче и светлее. Пойду описывать операцию.
— Давай сразу и в историю болезни, и в журнал. В четыре руки. А то долго будет.
Сейчас бы на улицу. Погода хорошая. Теплая. Снежок прошел. Погулять бы. Интересно, ребята не разбежались со стройки раньше времени? Подведут еще, черти. Иди тогда объясняйся в дирекцию. Или, как теперь говорят, в ректорат.
— Вот! Легки на помине. Там все в порядке? Ушли вовремя? Лопаты сдали? Не подвели, в общем? Ну, лады. Спасибо, ребята. Больной ничего, спасибо. Да вы пойдите к нему... Подежурить? Конечно, можно. Идите в приемный покой — там всегда есть работа. Полон приемный — травмы сейчас. Пойдите — повоюйте там. Большая помощь дежурным будет... У Гусева? Конечно, тоже можно подежурить. Даже хорошо будет. По одному посидите около него. За это вам большое спасибо... Нет, я не дежурю. Это я из-за Гусева задержался. Наверно, скоро смогу уйти. Ну, давай писать.
Давно пора магнитофоны завести. Продиктовал, и все. А то пиши в историю болезни, потом в журнал. Хорошо еще, сегодня мы вдвоем пишем.
— Иван Михайлович! Как дела?
Пульс хороший. Давление — манжетка на руке крутится, похудел — 100, 120, 130, 140. Хватит. Отпускаю. 110. Тук-тук-тук, 70. 110/70. Хорошее давление. Все в порядке.
— Анна Ивановна ушла? Ну, как дежурится? Пока ничего? Последите за Гусевым. Я попозже позвоню вам. Ну, будьте здоровы.
На улице-то как темно. Трамвай! Догоню. Ноги, как ватные. И снег, как вата. Стоит ли бежать? Неохота. Да и сил нет. Поплетусь так. Что-то размяк совсем. Быстрей бы до дому добраться. Вон еще трамвай. Все ж побегу. Потом жди его. Оп! Успел!