Переливание сил
Шрифт:
— Горина! Где ее черти носят?
И все были довольны. И я был доволен. И, кажется, она была довольна. И больше всех был доволен один из моих товарищей — самый добрый человек на свете, но до сего дня делает вид, что он — сама суровость. Как он был доволен! «Горина! Где тебя черти носят?» — вспоминает он с удовольствием и сейчас.
А потом меня спросили, делал ли я крестовины для елок. Мне так хотелось все уметь! А я не делал. Так мне хотелось соврать, но застеснялся. Сказал: «Нет, не делал», и тут же
А помню еще, как передергивалась от моего крика одна девочка. Она была единственная из всех тогдашних моих знакомых, которая смеялась, читая Чехова. Мы его юмор еще не понимали. Ей, кажется, не нравились мои крики. А сейчас я потерял ее из виду, хотя она и здесь, где-то рядом.
Да нет, безусловно, вечер был совместный: я провожал же Таню потом домой.
Провожал! Мы гуляли ночью, после вечера.
А вот после развешивания игрушек — не провожал. Как оголтелый побежал домой — было уже поздно. Зря бежал — мне все равно влетело. И напрасно. За этот вечер мне совсем напрасно влетело. Я уже был не шалопай. Хотя мне и казалось, что влетело правильно.
Мы после вечера ходили по Москве. По нашей Москве, границы которой были: центр, улица Горького, Садовая, Кропоткинская, Волхонка, центр. Центр этой Москвы — Арбат. Вот мы и гуляли: от памятника Тимирязеву до памятника Гоголю — Никитский бульвар; от памятника Тимирязеву до памятника Пушкину — Тверской бульвар. И по улице Горького в обе стороны от памятника Пушкину. Не стояли еще тогда ни Маяковский, ни Долгорукий. На месте Маяковского стояло каменное обещание — мол, будет памятник. На месте Долгорукого еще не было даже обещания.
Все было так традиционно, почти обрядово. Она мне что-то говорила о стихах, о Блоке, а я-то и Пушкина плохо знал. Тогда-то я и услышал впервые слово «урбанист», но не спросил, что это значит. Я не спрашивал, я слушал. Впрочем, я почти не слушал. Мучительно думал: «Можно взять под руку или нельзя?» Так хотелось! Но...
Я до сих пор не умею держать женщин под руку. Всегда даю свою руку — опирайтесь. Это выглядит уверенно, сильно, по-хемингуэевски. На самом деле, обратное у меня получается очень неловко.
— Что это у тебя нос на квинте?
Набрался сил и как в омут:
— А что такое — нос на квинте?
Оказалось, что мог этого и не знать. Но все равно я попал в еще худшую переделку: разговор о музыке. Все-таки книги я читал. До пятнадцати лет много читал, до переходного возраста, а вот музыка... Слава богу, разговор о музыке быстро перешел на Большой театр.
— Никак не могу достать билеты на «Золушку». Я так люблю балет!
«Вот мой Тулон, — решил я. — Достану билет на «Золушку».
Конечно,
— Неужели уже двадцать лет?!
— Двадцать восьмого декабря в этом году можем с тобой попраздновать.
— Нет, это безумие! Впрочем, ведь я четырнадцать лет замужем. Официально замужем четырнадцать лет! Что ж тут говорить...
— Нечего и говорить.
— И все-таки ты остаешься симпатичным. Я к тебе по-прежнему хорошо отношусь.
— Ишь слова какие: хорошо отношусь!
Посмеялись.
Мы, конечно, немножко потрясены — двадцать лет! Большая половина человечества моложе нас. Но большая половина участвующего в разговорах общества старше нас. Поэтому мы еще часто cлышим — «молодежь». А ведь если бы наша первая любовь тогда peaлизовалась — наш гипотетический ребенок... Да что я — наш ребенок! Мы могли бы быть сейчас бабкой и дедом...
— Давай зимой встретимся. Отметим двадцатилетие.
Мы время от времени встречаемся. Знакомы домами, так сказать.
Помню, когда она с мужем вернулась в Москву после работы на периферии. А я был еще свободной, холостой птицей.
— Ты все читаешь книги, ходишь в консерваторию?
— Есть грех. А что, без надобности?
— Глупый. Книги-то я читала, да вот консерватории там не было... А что ты читал в последнее время?.. А как тебе нравятся наши новые поэты?.. А полюбил ли ты наконец Маяковского?.. Нет, нет. Ты его не любил. Не возражай, так не любят.
Как же я ее не узнал? Дурак, ну дурак! «Как жалко, нет фотографии ее вчерашнего дня». Боже мой! Я ее лицо рассматривал со всех сторон.
И я побежал опять в операционную. Таня была еще там. Она спала, и анестезиологи вокруг нее уже не хлопотали, не суетились, а спокойно дожидались, когда проснется.
— Ты узнал, как ее зовут?
— Таня... Татьяна Аркадьевна Горина.
— Таня. Ты уже успел так близко с ней познакомиться?
Все в операционной радостно и бездумно смеялись, как бывает всегда после удачного лечения и когда явная опасность для жизни отсутствует.
Я решил посмеяться со всеми. Вышло это у меня неестественно, но они не обратили внимания, что было естественно.
Я подошел и стал рассматривать лицо.
Конечно, это Танька! И лицо по-прежнему красивое. Те же черты остались. Нет, нет, я ничего не изуродовал, ничего не изменил. Никаких деформаций. Она будет довольна моей работой, я неплохо ей все сделал.