Переходы
Шрифт:
Мы дошли до Макао, но там дела обернулись только хуже. Всего за несколько недель до нашего прибытия китайский император даровал России монополию на торговлю мехом. После бесплодного месяца, проведенного за починкой судна, — второсортный мех подгнивал в трюме, а настроение на палубе следовало его примеру — мы направились к французской колонии Иль-де-Франс у восточного побережья Африки. Почти три месяца простояли в Порт-Луи, пережидая самые суровые летние шторма, другие матросы отводили душу в портовых тавернах и борделях, меня же снедала печаль, ибо то, что предстало моим глазам на этом острове — бедность, болезни, рабство, — показалось мне предвестием судьбы моих соплеменников. Встречи с тобой стали большой редкостью. Ты пребывал среди главных, посещал колониальных чиновников и владельцев плантаций, развлекался на балах и приемах у них в поместьях на окрестных холмах.
По окончании сезона штормов мы опять вышли в море, и только когда Иль-де-Франс превратился в синюю чернильную точку на горизонте, я заметил твое отсутствие. Пошел отыскать тебя в лазарете, но обнаружил одного лишь Райнье.
— Робле? — повторил он. — Решил остаться на Иль-де-Франс. Им там врач сильно требовался. Может, я тебе помогу?
Я
Смеркалось. Судно шло на юго-юго-запад, в направлении тропического солнца, садившегося в океан. Мне ничего не стоило повторить движение золотого диска, спрыгнуть с жердочки на самой верхушке бизани и уйти под воду, опуститься в собственную свою вечную ночь. Скорее всего, отсутствие мое заметят не скоро. За спиной — все еще заметный, но уже в форме невнятного мазка между бескрайним небом и бескрайним морем — лежал Иль-де-Франс, остров, который мы покинули утром. Я все еще видел, но он уже сделался недосягаем, как если бы находился на другом конце света. Я смотрел на него, пока мазок не превратился в обман зрения. Но я все смотрел, пока не осознал бессмысленность этого занятия: остров исчез, а с ним и ты.
Судно шло вперед. Вечерняя звезда ровно и верно сияла сквозь сумерки. Я еще раз подумал: может, упасть? Поддаться этой тяге к забвению? Море будто бы манило меня к себе, суля вечный покой. Но я не поддался его зову. Вместо этого дал зарок. Не знаю кому, себе или тебе, богам над нами или просто вечерней звезде, сиявшей в блаженном одиночестве в румяном небе над головой. Не могу в точности сказать кому или чему, но зарок я дал. И не упал.
Когда через несколько недель мы наконец-то дошли до Марселя, все мои мысли сосредоточились на том, чтобы найти способ вернуться на наш остров через Иль-де-Франс. С момента, когда мы покинули Оаити, прошел уже год с лишним. В душном августовском зное я прочесывал трущобы Старого порта, таскался по конторам судовых агентов, искал судно, которое направлялось бы в южные моря. Но когда я объявлял, куда хотел бы отправиться, одни смеялись над моим невежеством, другие же обливали жалостью и презрением. Выяснилось, что в те края корабли не ходят. Экспедиция «Солида» стала первым походом в ту часть света из этого порта, и инвесторам она обошлась в целое состояние. Хуже того, во Франции вспыхнула революция. Семена республиканства разлетались по всей Европе, монархи континента готовились к войне. Плавания с целью открытия новых земель, которые еще недавно так сильно занимали воображение всех и каждого, в новоиспеченной республике оказались не ко двору. Мне сказали: если приспичило отправиться в далекие океаны, лучше наняться на судно, которое ведет торговлю мехами, сандалом или китовым жиром, — такие корабли в поисках добычи ходят по всему миру и порой забираются даже в южные моря.
Но прежде чем возвращаться, необходимо было отыскать тебя. У меня появился план, как попасть на Иль-де-Франс, где я, возможно, найду тебя, уговорю поехать со мной, мы оба наймемся на судно в Индию, там на другое, на Острова пряностей, а дальше на Формозу и наконец окажемся в океанских водах, омывающих наш дом. По моим прикидкам, искать тебя предстояло несколько месяцев, а на то, чтобы вернуться на остров, возможно, уйдет несколько лет. Стоило предаться подобным мыслям — меня охватывало отчаяние, и лишь нерушимость зарока не давала потерять последние ориентиры: какая разница, стучало у меня в голове, сколько лет — десять, двенадцать или все двадцать — займет у нас возвращение. Главное, что в итоге мы окажемся на месте и восстановим главенство Закона, который нарушили своими действиями.
Я вновь вернулся к моряцкой жизни. Добрался до Иль-де-Франс, стал там тебя разыскивать. Во всех тавернах Порт-Луи я расспрашивал про доктора Робле. Узнал, что всего несколько недель назад ты нанялся на судно, ушедшее к Короманделю, так что я отыскал себе место на судне, направлявшемся в эту индийскую колонию. Прибыв на корабль, я выяснил, что ты переместился на судно, которое шло в Малабар.
Так начались годы исканий: десяток лет я собирал слухи о тебе в разных портах, пересекал моря и океаны, расспрашивал в кофейнях и тавернах, не видел ли кто врача по имени Робле, переходил от столика к столику, от моряка к моряку, снова и снова задавал один и тот же вопрос; розыски эти стали моим призванием, моим смыслом существования, моей жизнью. Бессчетное число раз я затевал один и тот же разговор, бессчетное число раз слышал один и тот же вопрос: «А каков он с виду?» На это у меня не было четкого ответа. Ты был человеком среднего роста и телосложения, с голубыми глазами и темными волосами, как и у многих твоих компатриотов, без каких-то внешних изъянов. Оба глаза и уха на месте; нос и рот — не велики и не малы, кожа не изрыта болезнью, общее число пальцев на руках и ногах равняется двадцати. Я не мог сказать: «На плече у него татуировка в виде глаза», потому как обычный моряк, если только он не помощник врача, вряд ли получит возможность увидеть кого из главных неодетым. Была все же одна известная мне особенность, которую не смог бы забыть ни один из твоих товарищей по плаванию. Так что я отвечал: «Внешность у него непримечательная, обычный человек. Но каждую ночь ему снятся такие жуткие сны, что он кричит, как тысяча фурий». И в каждом порту, в котором я оказывался, рано или поздно отыскивался хоть кто-то, кто недавно плавал с человеком, подходившим под это описание, или знал кого-то с ним плававшего, — мне сообщали со смесью злорадства и жалости, соотношение которых менялось, что этого бедолагу списали на берег в ближайшем порту, ибо моряки — народ настолько суеверный, что половина команды пришла к несокрушимому убеждению, что на них пало страшное проклятие.
Моряки не только суеверны, они еще и
И вот, осознав, что гоняться за живым человеком — одно, а за легендой — другое, через несколько лет после наступления нового века, в котором Франция была уже не королевством и даже не республикой, а огромной империей, распростершейся с одного конца Европы до другого, мною было принято решение более не искать и заняться иным поиском. В последующие годы я несколько раз ходил в самые дальние концы океана, на судах, которые отправлялись за мехами, сандаловым деревом и китовым жиром, в несбыточной надежде, что в один прекрасный день какое-нибудь из этих судов пройдет неподалеку от нашего острова и мне так или иначе удастся уговорить капитана бросить там якорь. Так, один за другим, шли годы. Раз, наверное, десять мне довелось обогнуть земной шар и приблизиться к острову не менее чем дважды, но и тогда, по моим прикидкам, нас разделяло несколько сотен лиг. В первый раз это случилось на пути из Лимы в порт Манилы, примерно в тысяча восемьсот пятом году; но поскольку судно недавно заходило на остров Пасхи пополнить запасы воды, далее мы шли без остановок. Второй раз — в тысяча восемьсот одиннадцатом, на китобое из Нантакета. Когда впередсмотрящий выкрикнул: «Земля на северо-северо-западе», я воззрился на капитана на полуюте — как он отреагирует. Вновь никак: судно не отклонилось от курса к северу, ибо мы искали следующего кита. А меня внезапно охватила столь невыносимая тоска по моему острову, что я ринулся к бакборту, чтобы хоть одним глазом увидеть землю, но с палубы ее было не видно. Я полез вверх по канатам в надежде, что замечу хоть промельк ее из «вороньего гнезда». Боцман велел мне спускаться, я сделал вид, что не слышу. В «вороньем гнезде» я объяснил изумленному вахтенному, что стосковался по земле и хочу увидеть хотя бы клочок суши — такое умственное расстройство известно всем морякам. Вахтенный объяснил: он случайно принял за землю темное скопление грозовых туч на горизонте. Я спустился назад, терзаясь душою, — боцман меня уже дожидался. В следующую вахту я получил двенадцать «кошек».
Но оба раза душу мне пронзала близость нашего острова — такими знакомыми делались характер моря и ветра, цвет неба, запахи, вид небесной сферы в ночи. Однако повлиять на курс судна моряк может не более, чем блоха на движения собаки. Право решать, куда двигаться дальше, принадлежит исключительно капитану. Мне ж и помышлять не приходилось о таком праве: будучи простым моряком, я жил жизнью простого моряка. Мое положение в мире людей определило мою участь.
Прошли годы. Не осталось в мире моря или океана, который бы я не пересек. Постарев, я не смог больше работать на палубе и переместился на камбуз. Потом годы и здоровье отняли и эту возможность. Весной тысяча восемьсот четырнадцатого года, когда Французская империя рассыпалась в прах и повелитель ее отправился в первое изгнание, меня, будто кита, выбросило на берег Нантакета, острова на другом краю Атлантики, принадлежащего американскому штату Массачусетс. Конец молодости неизменно застает нас врасплох, и когда я прибыл в этот знаменитый порт на китобойном судне «Иллюминасьон», мне и в голову не приходило, что это кругосветное плавание станет для меня последним. Все лето я провел на Нантакете в поисках места на другом китобое, и в каждом случае очередной длиннолицый квакер мне отвечал, что экипаж уже укомплектован.
Я нанимался на другие суда, ходил в короткие рейсы между портами на Атлантическом побережье и на Карибах. Погрузился в меланхолию. Я трудился добросовестнее любого другого моряка, а когда не трудился, пил. «Не совершай перехода без обратного перехода» — слова эти звучали у меня в ушах ночью и днем. Я уже не в том возрасте, чтобы ходить в дальние рейсы, — что же мне делать? Как мне вернуться на остров, прежде чем я умру, и совершить еще один, второй переход? Выхода не было: чтобы искупить первый грех, придется совершить второй. Приходилось смириться с тем, что возвращения не будет. В конце концов, из-за нашего отступничества мир не рухнул. У меня появились сомнения насчет Закона. А вдруг он ошибочен? Вдруг его изобрели люди, а не дали нам боги, дабы направлять поток движения наших душ, поддерживать порядок в нашем внутреннем мире, предотвращать хаос безнаказанных переходов? Мне не раз приходила мысль, что переход без обратного перехода может и не иметь последствий, но и она была столь же мучительной, как и ей предшествовавшая. Если это так, значит, все мои усилия отыскать тебя и вернуться потрачены втуне. Можно было бы с тем же успехом просто броситься в море.