Переходы
Шрифт:
Дозвониться в Париж или отправить туда письмо было невозможно. Газеты и радио заразились новым речевым недугом, живописавшим совершенно неузнаваемый мир. Они проповедовали во имя национального возрождения, добродетели коллаборационизма и авторитаризма, повествовали о коррумпированности профсоюзов и о склонности евреев к предательству. Унижение Франции было признано результатом падения нравственности, а значит, спасением объявлялась революция в области нравов. Били витрины еврейских магазинов. Слова «Свобода, равенство, братство», которые до недавнего времени красовались над входами в государственные учреждения, заменились новым триумвиратом: «Работа, родина, семья». Трудовые лагеря стали обязательными: каждый девятнадцатилетний юноша должен был отработать там полгода. Ежемесячную продуктовую норму сократили до фунта сахара,
Американская делегация в «Сплендиде» выдала мне американскую визу, но все мои попытки получить выездную визу заканчивались провалом на каждом шагу. Нужна была некая печать, но у меня не оказалось необходимой для ее получения справки. Я тем не менее совершил все необходимые действия в надежде, что мне повезет и я стану жертвой ошибки, просчета, милосердия. Я слился с толпою тех, кто с утра до ночи дежурил возле департамента иностранных дел. Месяц спустя я получил окончательный, неоспоримый отказ, после чего, шатаясь, вышел из префектуры и долго шлялся без цели, пока не оказался у кромки воды в Старом порту, — здесь я зашел в бистро, просто чтобы укрыться от палящего солнца. С горя заказал устриц. Они были почти единственным, что еще продавалось не по карточкам.
Мы с Артуром попробовали с отчаяния замаскироваться под матросов и пролезть на судно. Но блеклая кожа выдала в нас сухопутных крыс, каковыми мы и были, и когда у нас спросили матросские книжки, обман выявился. Нам еще повезло, что об этом не донесли в полицию. Вскоре после этого Артур умудрился собрать все необходимые бумаги и однажды утром четверга отбыл на судне в Лиссабон. Мы с Фрицем пришли на причал его проводить. «Есть у тебя что на случай непредвиденной ситуации?» — спросил я. Он покачал головой. Я отдал ему половину таблеток морфина. Он прыжками взбежал по трапу, а через несколько секунд судно отчалило под вой сирены, в облаке пара.
Мадлен была в моих мыслях постоянно. Иногда по ночам я лежал в постели, не в состоянии заснуть, и думал про ее всевозможные обличья, перебирал в уме загадки, которые она мне загадала. Памятуя ее последние слова, я в часы досуга сидел за столиком в каком-нибудь кафе или за шатким письменным столом в гостиничном номере и писал. Именно этот труд удерживал меня от распада. За несколько недель я записал все, что она мне рассказывала, пытаясь воссоздать волшебство тех бесценных немногих дней и ночей, которые мы провели вместе. Тем самым я как бы оказывался с ней рядом. Закончив эту часть, я решил писать дальше. Теперь я писал свою историю — эту историю, а она, в конце концов, лишь незамысловатый рассказ о кратком романе, один из бессчетного числа, не имеющий никакого значения ни для кого, кроме, пожалуй, меня.
Проведя в Марселе месяц, я понял, что варианты исчерпались. Все двери закрыты. Морем не уедешь, потому я решил отправиться в Португалию по суше. Испанское правительство пока еще не закрыло границу для беженцев из Франции, а у меня была португальская транзитная виза. В Лиссабоне я надеялся сесть на корабль в Америку.
Я получил разрешение съездить в Перпиньян. В назначенный час Фриц — он все еще надеялся попасть на судно — пришел проводить меня на ночной поезд, уходивший с вокзала Сен-Шарль. Мы поднялись на сто четыре ступени величественной лестницы, которая вела к вокзалу. Я, как всегда, нес с собой синий чемодан и кожаную торбу. Мы распрощались, обнялись, пожелали друг другу удачи, составили смутный план новой встречи в некоем малопонятном месте в некое малопонятное время. А потом он развернулся и пошел обратно, вниз по ступеням, скрылся в толпе. Еще один друг, еще одна разлука. Я уже не понимал, сколько еще смогу выдержать.
Из Перпиньяна я доехал местным поездом до Баньюль-сюр-Мер, где встретился с молодой краснощекой немкой по имени Лиза Фитко, она занималась нелегальной переправкой беженцев через границу. Лиза сказала, что узнала про старую контрабандистскую тропу, по которой можно попасть в Испанию, миновав пограничные посты, но сама по ней никогда не ходила. Мы пошли переговорить с местным мэром, который отнесся к нам вполне дружелюбно. Указал дорогу, посоветовал
Еще не рассвело, когда Лиза постучала в дверь моего номера, но я уже был полностью одет и готов к выходу. После длительных колебаний я решил оставить синий чемодан и взять только торбу, в которую положил самое необходимое, включая, разумеется, и эту рукопись. Мы присоединились к толпе сборщиков винограда, которые шли по горной тропке, начинавшейся за деревней. Они угостили нас завтраком — хлебом, сыром и разбавленным водой вином. Тропа, озаренная светом зари, уходила вверх все круче, наконец показалось солнце, мы оставили сборщиков заниматься своим делом и полезли дальше. Как мы и боялись, сердце мое едва справлялось. Оно громко стучало, каждое сокращение сопровождалось болезненным спазмом. Всякий раз, пройдя десять минут, мне приходилось минуту отдыхать. Лиза проявляла исключительное терпение. Медлительное восхождение позволяло нам полюбоваться видами. Весь мир купался в теплом золотистом свечении. Крутая гряда летних облаков вырастала в южной стороне. За спиной у нас раскинулась во всем своем великолепии Франция, к северо-востоку белой кромкой изгибался берег Лионского залива.
Местами тропа совсем пропадала. Тогда Лиза уходила вперед и, обнаружив ее вновь, подзывала меня. Ближе к вечеру мы наконец достигли вершины. Здесь и проходила граница. Нам была отчетливо видна тропа, которая вела в Испанию, в приграничный городок Портбоу. Как мы и подозревали, о том, чтобы мне вернуться в Баньюль, не могло быть и речи. Чтобы я не замерз, Лиза отдала мне свою куртку и, помахав рукой, двинулась назад, за остальными. Я следил за ней, пока она не исчезла из виду, потом закурил «Саломе», чтобы успокоить нервы. Солнце уже заходило на западе, тени горных пиков тянулись по всему миру. Когда солнце исчезло, небо окрасилось во всевозможные оттенки синего, зеленого и розового. Я всю ночь дрожал от холода, сидя прямо на границе, изумляясь ширине этой незримой черты, разделявшей страны. Граница — это вымысел, но вымысел из тех, которые обладают властью над человеческой жизнью и смертью. Все еще дрожа, я, чтобы скоротать время, сел писать при свете луны. Я все ближе подбирался к финалу истории, которую должен был изложить. Когда луна зашла, стало слишком темно, и я просто сидел, разглядывая звезды над головой. Когда в конце концов меня одолела усталость, они сложились с силуэт альбатроса, распростершего крылья во все небо, от одной линии горизонта до другой.
Здесь история и завершается: за этим столом, на колченогом стуле, в сыром гостиничном номере, хранящем запахи бесчисленного числа людей, их сигарет, мазей и горестей. Голая лампа над головой потрескивает. На стене передо мной — черно-белая фотография Франко в раме: лысеющий мужчина с аккуратными усиками, в пальто с меховым воротником. На лице — спокойная уверенность. Над железной кроватью висит деревянное распятие.
Я проснулся сегодня утром на вершине горы, при первых проблесках зари, и стал дожидаться Лизу с остальными. Примерно через час заметил их у подножия. До меня они добрались к середине утра, принесли хлеб, сыр, колбасу и воду. Перекусив, мы наконец-то преодолели испанскую границу и начали неспешный спуск в Портбоу. Впервые за много недель во мне затеплилась надежда. Ненадолго. Уже показалась деревня, когда мы попались на глаза четверке юнцов из Гуардиа-сивиль. Они свистнули в нашу сторону и для внушительности сделали предупредительный выстрел. А потом задержали нас и отвели прямиком в полицейский участок.
Мы опоздали всего на день. Попади мы сюда накануне, нам никто бы не стал препятствовать. Только вчера из Мадрида пришло новое распоряжение: все беженцы из Франции, не имеющие выездной визы, подлежат депортации, даже при наличии у них испанских и португальских транзитных виз, даже если у них есть американские въездные визы — визы, стоившие им непосильного труда, времени и денег. Вчера еще не имело значения, сколько там у вас штампов в паспорте и имеется ли кто-то, кто позволяет вам покинуть страну, совершенно в вас не нуждающуюся.