Перегной
Шрифт:
– Обожди, - догнал меня окрик Григорьича уже в пару ломанувшегося в притвор холода.
– Обожди, говорю. Прикрой дверь. Пойдешь за дровами, присмотри березу, не толстую и не тонкую, такую чтоб с голову твою или поменее окружностью. Смотри, чтобы никаких сучков по низу не было, чтобы ствол был прямой, а кора хорошая. Тонкая чтоб кора была, без изъяну. Свали березу эту. Да не руби, аки ворог, а возьми пилу и тихохонько спили. С комелька спили кряжик, метра два чтобы, два с полтиной, да сюда его тащи. Но это все опосля того, как дров наносишь. Теперь ступай.
Я ушел озадаченный. Всю дорогу до делянки я не мог понять - что же меня больше удивило. То ли само распоряжение,
Я все исполнил как велено. Сначала наколол и натаскал дров, после, где уже и по пояс в снегу, отыскал подходящую березу.
Кряжик, как его называл Григорьич, его полностью удовлетворил. Мне правда пришлось затащить его сквозь низенькую дверь в избушку и там долго неудобно держать на весу пока дед его ощупывал, оглаживал и осматривал. Потом также, про себя бранясь, вытаскивать его обратно. Но по лицу Григорьича было видно - он доволен. После мне пришлось опять возвращаться на делянку, дабы распилить то, что осталось от ствола. Потом тащить чурки к избе. Потом колоть. Казалось, нынешней работе не будет конца и края и когда в поленницу легло последнее полешко на земле уже воцарилась ночь.
Небо качало в руках огромное старое сито и сквозь частые, беспорядочные дырки трусило на землю крупные мучные хлопья, превращая все вокруг в огромную снежную стряпню. Когда настанет утро и взойдет огромное печиво солнца, тогда можно будет вкушать от этого безразмерного блюда, а сейчас пора спать.
Утром меня разбудили странные звуки. Кровля над головой тряслась, там что-то хрустело, давилось, трещало. Сквозь щели валилась всякая мелочь, летела труха, сыпалась земля, клубилась пыль. Я продрал глаза, как будто и не спал. Если бы меня сейчас заставили вспомнить, как я вчера заснул - я бы не смог, вот до чего утомился. Я бы и сейчас спал, да спал, но происходящее снаружи здорово мешало. Что ж пора вставать. Пойти, пособить старику, чего он там расшумелся.
Я выкатился во двор и собаки с веселым лаем бросились ко мне. Они явно предвкушали день ничуть не хуже чем вчерашний, когда они вдоволь набегались по лесу, напрыгались меж деревьев, накувыркались в снегу и наиграились. У меня же болело все тело. Организм протестовал. Воистину - кому война, а кому и мать родна.
– Проснулся что ли.
– Приветствовал меня Григорьич с крыши избушки. Он стоял на крыше, оперевшись на шест и в лучах восходящего солнца казался капитаном всплывающей из бездн подлодки.
– А я вот тута шукаю кое-чего с утра пораньше, аж упарился. Лови-ка.
Я с трудом поймал какую-то старую рассохшуюся деревянную колодку, а вторую не успел.
– Что, болят члены-от?
– Заметил Григорьич.
– Оно, мил человек, труды праведные всегда тяжелы. Это только непотребство всяческое, лихоимство, - он многозначительно глянул в сторону поверженных мной кедров, - от дурной силушки делается. А все остальное с потом да с устатком. Лови ка-от тожа.
– Григорьич, швырнул мне штопанный свой зипунишко и, оставшись в одной рубашке, продолжил с азартом шуровать в хламе. От спины его шел пар, сквозь него неярким маревом слоилось и плавилось солнце и чудилось, будто Григорьич, как древний диковинный механизм, закипел от перегрева и усердия.
– Ты бы это, Григорьич, оделся что ли. Простынешь.
– Но! Поговори!
– Раздалось задорно с крыши.
– На-от, лови стамеску.
Вскоре и я включился в эту стремительную, но пока малопонятную деятельность. Григорьич, осиянный восходом, спустился
Поперву я аккуратно очистил от коры припертое вчера бревно. Затем я просто вусмерть намахался топором, колошматя его обухом по деревянному расклинышку. Григорьич же умелыми руками направлял этот расклинышек не давая бревну расколоться как-то иначе, чем ровно по оси.
Через пару часов весьма серьезных усилий, остро сдобренных командами Григорьича типа: "Куда? тише! Дак баздырни ты здесь посильнее, чего ты как мякиш, как квашня. Я те грю тихохочко подстукивай, тихохочько, это тебе не лес валить, здесь подход нужон и так далее" - бревно разлетелось, наконец, вдоль на две полукруглые плахи.
Григорьич удовольственно крякнул и резюмировал - ну, теперя можно и отдохнуть недолгонько, перекусить. Пока он возился в избе я по-быстрому перекурил в сторонке и, чувствуя как меня покидают силы, ввалился в избу. Нехитрая снедь - вяленое мясо, лук, пяток печеных картофелин да два ломтя хлеба лежали на аккуратно постеленной на столе тряпице. Я набросился на еду как на врага - сурово и яростно. И только когда голод немного подутих, когда в животе уже слегка улеглась первая, почти и не прожеванная, а жадными кусками протолкнутая пища, когда чуть повело меня от надвигающейся сытости, только тогда я заметил, что Григорьич сидит и почти ничего не ест. Еле надкусанная горбушка хлеба забыто торчала у него в руке, а губы, как бы сами собой, механически перекатывали из одного угла рта в другой, не жуя, четвертинку луковицы.
Григорьич сидел, привалившись спиной к стене и пот, не высыхая, катился по его лбу бесконечными струями.
– Ты, это, Григорьич, не заболел ли вдруг. Поди прохватило тебя?
– А?!
– встрепенулся, как очнулся Григорьич, - Чего? Ты поел уже. Дак пошли тогда, делов еще невпроворот.
– Я говорю ты не заболел?
– Не-не, давай это, пошли. Поговори мне еще.
Выйдя на улицу Григорьич взялся было за топор, и принялся тесать плахи. Но его повело, он как-то разом скрючился, осел в снег и повалился. Я кинулся к нему. Лоб у старика был горячим, что нагретая на плите сковорда. Было ясно – дед заболел. Пришлось, несмотря на протесты волочь его домой, ставить чайник, запаривать кипятком клюкву да калину. Запаренные плоды калины дали такую духмяную вонь, что я, только дав больному питье, ломанул на свежий воздух. Я не знаю как пахнут знаменитые выделения скунса, как-то не доводилось ощутить, но, по слухам, подобное вещество добавляют в бытовой газ, чтобы вовремя обнаруживать утечки. Газ я нюхал. Неприятно, конечно, но терпимо. И, почему-то мне кажется, что наша родная калина в заваренном виде, одной левой уложит на лопатки этого знаменитого зверька. Во всяком случае это еще надо поглядеть - кто кого.
В общем запашок в избе стоял такой, что делать нечего, пришлось мне продолжить трудовой порыв старикана. Что он там собирался делать, горбины стесывать? Отлично, сделаем. Вот бы только знать - для чего еще вся эта затея и к чему такая спешка.
Мне пришлось еще раз посетить избу и, прикрывая нос воротом, получить соответствующие разъяснения. Старик, ничуть не смущаясь запахом, дул из ковшика живительное питье, и обстоятельно мне объяснял, что и как надо сделать. Слова Григорьича: "Как сделаешь, принеси, покажи" - летели мне уже в спину. Ну до чего же вонючая вещь калина!