Перед разгромом
Шрифт:
В то бурное время, когда все население Речи Посполитой разделялось на фракции, враждовавшие между собою, деятельность агента римской курии особенно оживилась, и Беппо с печалью подмечал усиливавшуюся с каждым днем худобу и бледность своего господина, сокрушаясь потерей у него аппетита, который невозможно было возбудить самыми любимыми его кушаньями.
— Поверите ли, его всевелебность не изволили вчера даже попробовать вальдшнепа, которого мсье Шарль изжарил к обеду. Это — их любимая дичь, особенно когда она приготовлена по-итальянски! А сегодня за завтраком даже от чашки бульона отказались,
— Так что мсье Шарль трудился для вас одного, мой добрый Беппо? — с улыбкой заметил он, выслушав старика.
— Уж и не говорите! Так мне это прискорбно, что не знаю, как и быть! Если и сегодня они не будут кушать, я завтра отправлюсь к пану Дмоховскому, и он даст мне хороший совет. Недаром слывет он лучшим доктором в городе, и людей, вылеченных им от смертельных болезней, насчитывают тысячами! Вы только подумайте, какое это будет несчастье, если его всевелебность заболеют именно теперь, когда мы переживаем такое смутное время! Опасность грозит святой церкви со всех сторон. Говорят, что целые легионы русских войск двинуты на эту несчастную страну, чтобы заставить поляков допускать схизматиков ко всем должностям в крае наравне с верными сынами церкви, — продолжал он, таинственно понижая голос.
— А не пробовали вы ставить его всевелебности то старое венгерское, которое прислал вам прошлой зимой краковский кастелян? — прервал его аббатик, не любивший рассуждать с низшими о политике.
— Нет еще, до сих пор я подавал им одно токайское. Хотел я вашей милости вот что еще доложить: сегодня рано утром ясновельможная княгиня Изабелла прислала свою резидентку Дукланову, чтобы сообщить о разговоре, который она имела вчера' с супругом.
— Токайское не может сравниться с венгерским для возбуждения сил, Беппо, — снова прервал аббатик попытку своего собеседника вернуться к предмету, заниматься которым достойный ученик иезуитов считал для него неуместным. — Я убедительно прошу вас поставить сегодня на стол бутылку венгерского, и вы увидите, что вам не нужно будет обращаться к доктору.
— Сейчас, сейчас! — и Беппо подошел к камину, пригнулся к полу, поднял трап и затем, спустившись по лестнице в подвал и достав оттуда покрытую паутиной бутылку, поставил ее на стол среди приборов и принадлежностей сервировки, сверкавшей серебром, богемским хрусталем и севрским фарфором. — А вот сейчас, за минуту до вашего прихода, прискакал паюк от княгини Адамовой с напоминанием его всевелебности непременно пожаловать к ним сегодня, — докончил-таки прерванную речь упрямец. — А как поедут они, не подкрепившись? В гостях они никогда не кушают, как вам известно.
— Ваш господин и в этом прав, как и во всем, что делает. Ни у кого в Варшаве нет такого стола, как у вас, Беппо, и это делает вам честь, — заметил аббатик.
— Стараемся, стараемся, — ответил
— Почки вы тушите в кастрюле с двойным дном, не правда ли? — полюбопытствовал аббатик.
— И непременно в серебряной, потому что это кушанье нельзя перекладывать в другую посуду, оно подается на стол горячим и в том сосуде, в котором готовится. У нас таким образом подаются и трюфели на сливочном масле, и много других кушаний. А фрукты ставятся на стол всегда холодными, прямо с ледника, — прибавил Беппо, подходя к двери, где появился садовник с корзиной великолепных персиков, слив и вишен, которую поставил на буфет. — Его всевелебность не любит, чтобы фрукты стояли на одном столе с горячими кушаньями.
— Чтобы их аромат не потерял свежести от запаха пряностей.
— Именно так. В других домах ставят фрукты на стол для украшения, но его всевелебность находят, что для этого достаточно цветов. Теперь мы зажжем свечи, — продолжал старик, опуская цветочную гардину перед стеклянного дверью на террасу, но не успел он покончить с этим делом, как раздался звонок из кабинета.
— Идите, идите, я зажгу свечи и без вас, — сказал аббатик, принимаясь доканчивать начатое дело полного освещения столовой, точно прелат не вдвоем с ним должен был сесть за стол, а в большом и блестящем обществе.
Впрочем, освещение отвечало всей остальной обстановке, и, любуясь ею, аббатик подумал, что даже у князей Чарторыских, у богача Стем-нковского и у Радзивилла не живут так удобно и изящно, как в этом маленьком доме, скромно ютившемся в глубине двора, за высокими каменными стенами. Как артист в душе, аббатик наслаждался красивыми переливами серебра, золота, фарфора и хрусталя в блеске восковых свечей и тонких запахов роз, предвкушая вкусный ужин и беседу с выдающимся по уму представителем римского духовенства, с которым у него было много общего в мыслях, убеждениях и вкусах.
Наконец, двери из внутренних комнат растворились, и появилась красивая и величественная фигура прелата. Со снисходительной усмешкой протянул он руку аббатику, который поспешно припал к ней губами, и, сев за стол, милостивым кивком указал ему на место против себя.
Началась постоянно повторявшаяся сцена умиления и отказа от слишком большой чести, с прижиманием рук к груди и возведением очей к потолку со стороны аббатика, повторение приглашения со стороны прелата и наконец уступка первого при появлении Беппо с дымящимся блюдом, которое он торжественно внес и поставил на стол.
Ужин прошел довольно молчаливо. Стесняло ли прелата присутствие слуги, или же он опасался препятствовать правильному пищеварению беседой о предметах, волнующих ему нервы, — так или иначе, но, кроме замечаний о кушаньях, обращенных к Беппо, и пустых рассуждений о погоде, с гостем он не проронил ни слова, имевшего отношение к посещению аббата. Наконец, Беппо убрал со стола лишнюю посуду и, оставив на нем только вино, сыр и фрукты, вышел, подняв штору перед дверью, растворенной в душистый сад, окутанный ночной мглой.