Перед разгромом
Шрифт:
— Это прабабка Аратова?
— Да, прабабка того самого, что змеей вполз в королевский дворец и сводит с последнего ума Понятовского разорительными затеями.
— О его новой страсти ничего нового не слыхать?
— Весь город говорит. У короля из-за этой незнакомки вышла бурная сцена с Грабовской, и, говорят, княжна Сапега с утра до вечера плачет.
— А наша княгиня, наверное, смеется? — усмехнулся прелат.
— Нашей можно смеяться: после нее их сменилось такое множество, что уже и счет потеряли. Но последняя тем опасна, что долго заставляет искать себя, и, как русская, будет, разумеется, поддерживать своих соотечественников.
— Но разве верно, что она русская?
— Все
— Княгиня Изабелла была у жены киевского воеводы. Что говорят об этом визите?
— Говорят, что она всех там очаровала, а в особенности пани Анну. Вбежала к Потоцкой, как к родной, опустилась перед нею на колени и, целуя ее руки, заявила, что любит ее, как мать, и что эта минута — счастливейшая в ее жизни. Потом она захотела видеть детей, каждому из них сказала несколько милых слов и так искренне восхищалась красотою и умом Щенсного, что пани Анна совсем расчувствовалась и, обнимая нашу княгиню, сказала, что считает потерянным то время, когда не знала ее. Я была там, и графиня обошлась со мною очень приветливо. Расставаясь она сказала, что раньше будущей недели отдать нам визит не может, потому что хочет поберечь себя для вечера у краковского кастеляна, на котором надеется встретиться и со старой княгиней Адамовой.
Они входили в маленькую гостиную перед будуаром, за которым находилась большая уборная, и прелат прервал свою спутницу, чтобы спросить, не знает ли одна, для чего именно ее госпоже понадобилось видеть его.
Пани Дукланова печально вздохнула.
— Все то же самое: мучится сомнениями насчет чувств князя. Уверяет, что его любовь начинает пугать ее и что так глубоко любить может только русский…
— И, кажется, пани Дукланова согласна с нею? — с тонкой усмешкой заметил прелат, останавливая пристальный взгляд на своей собеседнице.
Она вспыхнула от смущения под этим взглядом, но, тотчас же оправившись, продолжала начатую речь, не отвечая на лукавый намек.
— Требованиям Репнина не предвидится конца, и наша княгиня опасается какой-нибудь экстравагантной выходки с его стороны, вызова ее супруга на дуэль или чего-нибудь еще хуже. Князь уже не скрывает своего желания, чтобы она все и всех бросила, чтобы принадлежать ему одному, и она начинает чувствовать себя бессильной рассеять его с каждым днем возрастающую ревность и подозрительность. Он следит за каждым ее шагом, она должна писать ему каждый вечер и давать ему отчет во всем: кого она видела, что слышала, что думала, что делала.
— Если он верит ей, то это хорошо, — заметил прелат.
— А я скажу вам, что для людей, не посвященных, как я, в тайну ее сердца, просто непонятно, как выдерживает она такое тиранство.
— Если она сделается королевой, тогда ее отношение к русскому послу силою обстоятельств изменится, — заметил прелат.
— А мне кажется, что любовь Репнина ей дороже короны! — подхватила наперсница княгини Изабеллы и хотела еще что-то прибавить, но ее слушатель приложил палец к губам, и слова, рвавшиеся у нее с языка, остались невыговоренными.
Предшествовавший им гайдук растворил дверь в уборную, где при ярком освещении, перед зеркалом на роскошно разубранном туалетном столе, сидела в кружевном пеньюаре княгиня Изабелла, окруженная резидентками, горничными и дворскими девицами, помогавшими французу-парикмахеру убирать ей волосы.
— Просите его всевелебность пожаловать сюда, — ответила она на доклад гайдука о приезде прелата.
По ее знаку все присутствующие удалились, и, когда пани Дукланова ввела прелата в обширный покой с богато расписанным потолком и с парижской обстановкой, кроме хозяйки, тут никого не было.
В описываемую эпоху княгиня Изабелла была еще очень молода и в полном смысле слова обаятельна. Непринужденная грация в движениях,
Впоследствии эту замечательную женщину можно было встретить в самых разнообразных и интересных ролях житейской драмы, и, надо сознаться, ее репертуар был очень богат. Покорное орудие иезуитов и «фамилии» в молодости, она, очертя голову, бросалась из одной авантюры в другую, интригуя то с Россией, то с Пруссией, то с Австрией, то за одного претендента, то за другого, по веянию ветра из Рима или из Пулав. С летами она становилась самостоятельнее, но еще решительнее и предприимчивее, а по мере того как вкус к амурным похождениям остывал в ней, сфера ее политической деятельности расширялась, власть над мужем и над семьей упрочивалась, и вокруг нее стала группироваться сильная и безгранично преданная ей партия. Своего мужа она заставила поступать вопреки всем его желаниям, симпатиям и выгодам и служить ее целям, часто узко личным и не имеющим ничего общего ни с благом родины, ни со счастьем семьи. Не чужда ей была и мстительность: в 1787 году одним своим появлением «с угрюмым лицом» она расстроила старательно подготовленное общими друзьями примирение между ее мужем и королем. Легкомысленная очаровательница шестидесятых годов проделала это потому, что не забыла своей любовной ссоры с Понятовским и, двадцать лет спустя, сумела наичувствительнейшим образом доказать ему это.
Свидание княгини Изабеллы с руководителем ее совести было довольно долгим. Пани Дукланова дожидалась окончания конференции в будуаре, и ей два раза приходили докладывать, что карета так долго дожидается у крыльца, что кучер боится, чтобы лошади не застоялись. Она приказала проезжать лошадей по соседним улицам, но отнюдь не откладывать их, потому что княгиня непременно поедет на бал. К ней подходила с вопрошающими взглядами и нетерпеливая дворская молодежь, которая должна была сопровождать ясновельможную на бал — девицы в легких платьях, юноши в богатых костюмах цветов «фамилии» при дорогом оружии и кованных из чистого золота поясах, выложенных драгоценными камнями. Дети богатейшей шляхты считали за великую честь служить при дворе бывшего претендента на королевский престол, каковым его и продолжали считать те из противников русского ставленника, которые жаждали перемены, и свиту обаятельной Изабеллы можно было поистине назвать королевской по красоте, щегольству и ловкости. Им тоже пани Дукланова советовала вооружиться терпением.
Наконец дверь из уборной растворилась, и на пороге появился прелат. С первого взгляда на него можно было догадаться, что произошло нечто важное; его всегда спокойное лицо было серьезнее обыкновенного, и глаза озабоченно щурились, что было у него признаком скрытого волнения.
— Идите к княгине, пани Дукланова, она очень расстроена и нуждается в поддержке разумного человека, который объяснил бы ей, как важно, чтобы она обладала всеми своими способностями на сегодняшнем балу. Я оставил ее в слезах; надо скрыть под румянами следы этих слез, вы на это мастерица, — прибавил он с улыбкой, протягивая Дуклановой руку, к которой она с благоговением приложилась губами.