Перед разгромом

Северин Н.

Не всем, разумеется, выпадала такая удача, но в тот день у киевского воеводы было так весело и оживленно, что, казалось, о неудачах никто здесь и не думал. Веселый смех и любовное воркованье раздавались во всех аллеях парка, на берегах проточного пруда, по которому весело было кататься в красивых лодочках, управляемых ловкими дворскими юношами, на зеленых лужайках, манящих к отдыху и любовным признаниям, в оранжереях с лимонными и апельсинными деревьями, вечнс покрытыми цветами и плодами; всюду можно было встретить счастливые, оживленные парочки, всласть наслаждавшиеся жизнью. Тульчинсш оранжереи славились по всей окрестности; из них всегда можно былс достать цветов на подвенечный наряд невесте, хозяева не отказывали в этом даже незнакомым людям.

Впрочем,

у киевского воеводы не было незнакомых людей даже во всей Речи Посполитой: всюду был он известен как любезнейший и добродушнейший из польских магнатов.

Супруга его, пани Анна, слыла надменной, строгой и даже жестокой, но так как свою надменность она проявляла только перед равными себе (выше себя она никого не признавала на родине), то этим свойством ее многочисленные клиентки скорее гордились, чем оскорблялись, находя его вполне законным и справедливым. Разве фамилия Потоцких не принадлежала к древнейшим, богатейшим и знатнейшим в Речи Посполитой? Она была много древнее и знатнее каких-нибудь Понятовских, игравших роль благодаря интригам и чужеземному влиянию.

Что же касается до строгости Анны Потоцкой к дворской молодежи обоего пола (в замке за малейшую провинность секли на ковре не только комнатных дворян, но и дворянок), то осуждать ее за это могли только ветрогоны, нахватавшиеся вольнодумства у французов, а отнюдь не здравомыслящие люди, понимавшие, что, если не держать молодежь в строгости, то из нее ничего путного не выйдет. Зато ясновельможная, не щадя ни денег, ни хлопот, заботилась о судьбе тех из доверенных ей юношей и юниц, которым удавалось благополучно окончить воспитание под ее попечением, и не лишала даже их детей своего могущественного покровительства.

Осуждали ее также за суровое обращение с родными детьми: своего единственного сына и наследника огромного состояния Щенсных-Потоцких, Станислава, она продолжала держать, как ребенка, невзирая на то, что ему уже минуло пятнадцать лет и что его сверстники уже кутили и ухаживали за женщинами. Рассказывали, что как он, так и сестры его, боятся матери, как огня, бледнеют, предчувствуя беду, когда она присылает за ними. Но мало ли что говорят про таких личностей, как пани Анна, которая по своему положению у всех на виду и возбуждает всеобщую зависть! Эти россказни никому не мешали с нетерпением ждать приглашения в замок воеводы и проводить в нем время наиприятнейшим образом.

Здесь еще потому было приятно, что хозяева никого не стесняли. Представив дворской молодежи занимать гостей, сам воевода, приземистый среднего роста человек, с добрыми темными глазами и приятной улыбкой, сидел со своими близкими приятелями на своей половине, а его супруга — со своими приятельницами в противоположном конце замка, рядом с зимним садом, особенно красивым вечером, когда он освещался разноцветными фонариками. Здесь, в полукруглом будуаре, обитом французским голубым штофом, расположились на мягких софах и кушетках в элегантных дезабилье те дамы, которых хозяйка удостаивала своей дружбою.

Таких было немного. Чтобы удостоиться этой чести, надо было не только обладать громким именем и крупным состоянием, но и состоять при каком-нибудь дворе и числиться кавалерственной дамой царствующей императрицы или по крайней мере королевы.

Те три дамы, что полулежали в глубине будуара, лакомясь фруктами и вдыхая в себя нежный аромат срезанных цветов в хрустальных и фарфоровых вазах, вполне отвечали этим условиям: одна была женой графа Поцея, влиятельного вождя оппозиционной королю партии, другая — супруга стражника Оссолинского, близкая родственница знаменитого Карла Радзивилла, в то время проживавшего, как бы в ссылке, в Дрездене, и, наконец, пани Мнишек, как и обе первые, старинного рода, игравшая деятельную роль в интригах, раздиравших ее отечество, и бывшая в молодости близкой приятельницей пани Анны.

Вертелся также здесь один из черных людей, без которых ни один польский дом не мог обойтись, но этот был такой миниатюрный, хорошенький и забавный, что относиться серьезно к его

духовному сану было трудно, а стесняться его присутствием никому и в голову не приходило.

Когда несколько лет тому назад его привезли сюда из Италии, к дяде его, тульчинскому капеллану, в черненькой поношенной семинарской сутане, кто-то в шутку прозвал его аббатиком, и эта кличка осталась за ним. Его поместили к иезуитам, где он блестяще окончил курс наук и удостоился тонзуры, которую в виде беленького круглого пятнышка можно было с трудом усмотреть на маковке промеж его густых кудрей; он носил теперь прекрасно сшитые и ловко охватывающие стан сутаны из тончайшего черного атласистого сукна, белоснежные rabat [4] и широкие шелковые пояса, но его продолжали называть аббатиком; так мало изменился он с тех пор как ему была дана эта кличка. Он только немножко подрос, но лицо его оставалось таким же детским, розовым и нежным, как и раньше, так же прижимался он ласковым котенком к женским юбкам, так же умильно всем смотрел в глаза, в ожидании ласки нежных надушенных ручек, от прикосновения которых он блаженно щурился, как кот на солнце.

4

Брыжи.

Все в замке любили его, — и молодые, и старые, всем он был нужен, и все по мере сил и возможности баловали его и заботились о его благополучии, начиная от пани кастелянши, не забывавшей припрятать ему лакомый кусочек, и кончая влиятельными приятельницами пани Анны, деятельно хлопотавшими о доставлении ему хорошего места при какой-нибудь частной капелле, с которого ему легко было бы подняться по иерархическим ступеням до епископства и — кто знает? — может быть, выше.

А пока им забавлялись, как интересной игрушкой, не подозревая в нем ни лукавства, ни хитрости, а еще менее критических способностей и проницательности. Его ясновельможные покровительницы расхохотались бы, если бы им сказали, что аббатик себе на уме, знает жизнь не хуже их, если не лучше, всех их презирает, втихомолку подсмеивается над их слабостями и вполне сочувствует своему соотечественнику, папскому нунцию, который в своем докладе его святейшеству называл польскую нацию «la traviata ed imb'ecile nazione» [5] .

5

Заблудшаяся и тупоумная нация.

Аббатик никого не любил и не уважал в приютившей и облагодетельствовавшей его семье, чувствовал себя здесь чужим, как и в первый день своего приезда, не мог простить родителям, что они прислали его учиться сюда, а не в Болонью или в Лион, и об одном только мечтал: пристроиться куда-нибудь подальше от клонившейся к упадку страны с разлагающимся обществом, для которого возрождение невозможно.

Ну а пока почему не пользоваться тем приятным, что и здесь есть: ласками женщин, между которыми были и молодые, и красивые, деликатным изысканным столом и тому подобными утехами, которыми во всяком случае пренебрегать не следует. Для этого надо было только как можно дольше притворяться невинным и наивным ребенком, без ума влюбленным в каждую из богатых знатных пани, помешанных на танцах, нарядах, любовных и политических интригах, а в этом аббат Джорджио, по прозванию «аббатик», не находил ничего ни мудреного, ни неприятного.

Приятельницы пани Анны находились в своем обществе и без стеснения разговаривали между собою о придворных интригах, о новой любовнице короля, о шансах того или другого претендента на престол, при деятельно готовящейся конфедерации и государственном перевороте, в организации которых принимали участие важнейшие фамилии Речи Посполитой — Чарторыских, Ржевусских, Браницких, и всеобщий любимец нации Карл Радзивилл, а также, разумеется, и духовенство в лице референдариев, епископов и всей черной армии орденов, действующей по указаниям, получаемым непосредственно из Рима.