Пепел и роса
Шрифт:
— Я могу для Вас и целого фотографа выделить, если нужно. — щедро предложил статский советник.
Помялась, но как иначе-то объяснить…
— Дело будет несколько деликатное, и мне не хотелось бы огласки… — Только графу не говори раньше времени, умоляю. — И фотографический аппарат подошел бы такой… Не бросающийся в глаза…
Тюхтяев оживился.
— Для тайной съемки?
Я закивала. Главное, вот так глазки вылупить и невинную улыбочку с чуть приоткрытым ртом сочетать.
— Хммм… Надеюсь, это Ваше развлечение не затрагивает
— Клянусь! — я истово перекрестилась. — Ни одной особы, даже отдаленно связанной кровными узами с Их Величествами и их близкими там не будет.
Вот истинный крест. Не переживайте, господин статский советник. До сих пор произношу это и Меньшикова вижу в роли Эраста Петровича. Где бы тут такого справить? Мне пока на авантюристов везет, но как-то неправильно: один подсунул меня не пойми кому, другой одну ночь любви не перенес.
— Ну есть у меня одна штука новомодная. Фоторужье называется. — Он самодовольно улыбнулся. — Только условие будет — я хотел бы сам его использовать.
Непредвиденный результат, но с Михаилом Борисовичем я буду застрахована от любой неурядицы. И ладно, гулять, так гулять.
— И мне еще понадобятся апартаменты поприличнее, из трех-пяти комнат. Опять же на вечер. — я невинно улыбнулась.
— Когда же? — уточнил мой новоявленный напарник.
— Не важно. Как найдем все необходимое, так и начнем. — я встала: пора уже и совесть иметь, не задерживать аж целого статского советника в столь жаркое время. — Как это мило с Вашей стороны, помочь мне.
Захлопала в ладоши, чмокнула его в щеку и удалилась.
Требуемое нашлось еще до приезда Царственной четы. Это как раз до начала всей суеты, так что можно не переживать. Об этом меня оповестила записка, написанная незнакомым округлым почерком.
«Въ 8 вечера 6 мая. Малый Черкасскій переулокъ, д. 9, старый флигель. М.Б. Тюхтяевъ».
Прямо как свидание предлагает. И ведь насколько легкий на подъем человек! Мне поначалу показался на редкость консервативным, серьезным и добропорядочным. Ну второе мы сегодня точно исправим, решила я потирая руки в предвкушении отмщения.
— Афанасий! — крикнула в пустынную анфиладу коридоров, и через насколько минут лакей уже стоял передо мной. Вот ведь выучка сколько значит. — Есть у меня дельце к тебе, деликатного свойства.
— Буду стараться, Ваше Сиятельство. — понимающе улыбнулся он. Небось про тайное свидание подумал или иное непотребство.
Я наклонилась к самому его уху и прошептала свою просьбу. Лицо он практически сразу же вернул в прежнее состояние и ошалелости во взгляде было не очень много.
— И ленточек чтобы побольше.
На расходы выделила ему двадцать пять рублей — это во многих домах полугодовое жалованье прислуги, так что сдачу он оставит себе, но и отработает все хорошо.
— Пиши,
«Милостивый государь!
Интересующая Васъ особа сегодня вечеромъ въ 8 с половiной часовъ будетъ находиться въ маломъ флигел дома?9 что по Малому Черкасскому переулку».
В семь вечера я сказалась уставшей и пораньше отправилась спать, а после в амазонке вслед за Афанасием выскользнула из дома губернатора. Мы ехали в неприметном старом возке с очень жизнерадостной спутницей. В дороге я как раз успела привязать к ее рожкам побольше ленточек и нарядила в собственную кружевную пелеринку. Лакей долго держался, а потом начал ржать.
— Тсс. — прошипела я. — Это очень деликатное дело.
Тюхтяев с изумлением наблюдал, как я веду белую с серым подшерстком козу с бантиками на рогах и с огромным кочаном капусты, который потихоньку начала ей скармливать. Он открывал рот, закрывал его и все-таки воздержался от комментариев. Выдержка есть.
Козу устроили на кровати, капусты ей как раз на полчаса должно хватить, а потом было еще блюдо с яблоками. Зверюшка упивалась навалившимся счастьем и старалась умять побольше, пока дают.
Мы с Тюхтяевым затаились в соседней со спальней комнате, оборудованной очень комфортными дырками в стене, замерли.
— И что теперь, Ваше Сиятельство? — прозвучало неожиданно близко и настойчиво.
— Немножко подождем, а там дел минут на десять. Надолго я Вас не обременю.
Мы молча дышали в сумраке и тишине секретной комнаты. Интересно, оказывается в темноте совершенно иначе ощущаются движения, запахи и звуки. И только мне захотелось уточнить, почто господин Тюхтяев не найдет точку обзора подальше от меня, как Афанасий по очереди молча провел в спальню двух мужчин с завязанными глазами, помог им снять сюртуки и жилеты, а потом оставил одних.
Француз оказался менее терпеливым и первым сорвал черную бархатную повязку.
— Снимайте же — толкнула я в бок своего партнера. Тот ошалело нажимал на спуск и мы запечатлевали и лица, и жесты. Жаль, слова тут пока не записывают, а то французский мат за полтора столетия обеднел, перейдя в основном на английские заимствования. Зато итальянец несколько минут молчал, а потом начал гомерически ржать. Над кроватью было растянуто полотно «Vi auguro tanti avvenimenti gioiosi, amore e ispirazione!».
Успокоившись, он сам оделся, хлопнул по плечу молодого соперника и увел его с поля боя.
— Что это было? — сипло уточнил Тюхтяев.
— Невинная дамская шутка. — улыбнулась я. — Когда мужчины спорят, кто первый оседлает козочку, та может и рожки показать, и копытцем приложить.
Я отряхнулась, зашла на поле боя, сняла транспарант, привязала козу на поводок и позвала Афанасия.
— Зверушку верни хозяйке.
Домой меня вез ошеломленный статский советник. Несколько минут мы сидели молча, а потом началось.