Пехота
Шрифт:
— Понял. А серьезно?
— Звезда Смерти… Дашка живая и побольше лент с коробами. Бэ-тридцать два и эмдэзэ, много. На СПГ куммулятивы.
— Давай сразу на Прохоровку, на РАО, я сейчас Саню наберу… Подожди (в трубке шорох, потом голос Димы Алмаза: «я сейчас к себе съезжу, у меня пять коробов с лентами набитыми, через час буду, хай дождется…»)
— Про короба услышал. Лечу. Рапорт?
— Потом напишешь. Не лети, едь нормально. Если любые вопросы, сразу звони (на заднем плане — голос замкомбата «хай сюда заедет, у старшины пороется в каптерке и все, что надо, возьмет. Второй роте отдаем все, старшина, понял?»)
— Я услышал.
— Давай.
Спустя три часа.
Куда девается время на этой долбаной войне? Почему дни, такие длиннющие в учебке, напитанные ожиданием, вдруг превратились в короткие отрезки, низкое солнце прокатывается по небосклону так молниеносно, что кажется — ни черта не успел. А что должен был успеть? Вот пожрать, точно, не успел, но это ладно.
— Алё.
— Шо у вас?
— Гул. Двигатели завели. Минут пять как.
— И все?
— И все. Все молчат. И мы молчим. Ты скоро?
— Десять минут.
… Ниссан летит по ночной трассе. Пение новых полос под протектором, Beyonce «I Was Here» из колонок, черт, тонировку-таки надо было сделать впереди, рука цепляет руль кончиками пальцев, заводя серебристую машину в поворот, неслышно проседает подвеска, фары ломтями выхватывают бело-красные полосы отбойника. В багажнике, в бумажном почему-то пакете, таком глянцевом, из какого-то магазина — примерно, триста грамм сыра и бутылка красного вина. Ну, вот чего я чилийского не взял, вот заломало ехать еще два километра до магазина… Хотя ладно, и это нормально будет. На заднем сиденье — пальто, ой блин, все-таки нужно было то брать, серое, а не черное, хотя и черное ничего, нормально сидит, и перчатки, не забыть купить тонкие кожаные перчатки, темно-серые, такие, чтоб как вторая кожа сидели. Десять минут. До дома остается десять минут.
Лендровер летит по ночной дороге. Удары в подвеску, качается машина на разбитом асфальте, хрипит неразличимая музыка из убитых динамиков, Санчо за рулем вглядывается в блеклые полосы фар, перехватывая руль, влетают в грязно-желтые пятна фар серые обочины Донбасса. На заднем сиденье, да и в багажнике тоже, проходя через весь салон, — холодное металлическое тело барракуды. И коробки. И цинки. И ящики. Только вот мыслей о том, чего я не взял да что не так сделал, нет. Шумит в голове температурный калейдоскоп, часы китайские покоцанные отсчитывают минуты, слипаются глаза, не спи, мля, не спи, скоро уже. Десять минут. До ВОПа остается десять минут.
Звон горлышка бутылки о краешек бокала совсем не похож на металлический щелчок станины. Куртка грязно-зеленая — ну совсем не пальто, да? Даже минуты имеют разную цену. А люди остались такими же.
Или не такими?
Шумит в голове. Выворачивает руль Санчо. Качается на поворотах лежащий сзади ДШКМ.
В десяти километрах северо-восточнее два десятка маленьких людей, гордо называющие себя второй «эльфийской» ротой, остервенело копают позиции, вбивая себя уже трое суток в раскисающий террикон, и готовятся принять бой. Два АГСа, один СПГ, один ДШКМ и пять ракет на птур. Девятнадцать «мух», три РПГ-7, одна СВД. Двадцать человек. Две БМП-2, на одной не работает прицел. БЧС складывается из живых, оружия, техники, надежды и ожидания. Ожидание не убивает — мы так привыкли ждать, что, по-моему, уже сами над собой смеемся.
А если
Десять минут.
Да-вай.
И знаете, в те минуты, когда удается добраться до телефона и сформировать образы, мысли, эмоции, постоянно бурлящие внутри, на описание того, что просходит, на такой, знаете, хронометраж происходящего уже нет времени. А жаль. Оно ведь забудется, все это — и короткие тяжелые ночи, и взрывы в отдалении, и марши на ломающихся машинах, и разговоры обо всем под кофе с корицей, и вот это вот: «Зеленка, внимание, вопы — тяжеляк к бою, быть готовыми открыть огонь», и слова Мастера, спокойные и одновременно напряженные: «Вижу две фигуры в теплак, двигаются к нам», и Танцор:
— Дальность?
— Достану.
А тогда, вот так отпечатывается в памяти (ой, а забуду ли я это?) стоящий в дерьмовом бронике коммандер буднично и даже как-то равнодушно: «Да-вай». Только пальцы на рации немного сжимаются. Гибкий штырь антенны качается в стылом промозглом воздухе, кончиком выписываю чью-то… чьюто смерть? Нет.
— Перелет.
— Мастер, еще две.
Тишина. В этот момент молчит все. Я сам задерживаю дыхание, звуки исчазают, мир вокруг нас, такой дурацкий и такой родной, замер. Все ждут. Тишинааа….
Бах. Бах.
— Мастер?
— Мы попали, Танцор. Оба лежат.
Замирает антенна. Всё, истории жизни заполнены, поставлены финальные точки. Подпись не нужна, да?
Запомню ли я это? Буду ли смеяться, вспоминая, как ставили трубы на буржуйку «Слава Украине», как кричали в машине утром, пролетая села: «Это Ботсвана, детка!», как строили офис в блиндаже, как ели горячие и такие вкусные чебуреки на выезде из Волновахи, как нервничали, не спали, говорили, орали, шептали и валились с ног?
Эта хроника — ее ведь нет, правильно? Это ведь просто образы, зарисовки черной ручкой на потрепанной бумаге, это вечный ветер через дырки в палатке, это дыхание спящих уставших людей, возле каждого из которых лежит рядом старый автомат, ломающаяся разваливающаяся техника, только при великом оптимизме называемая автомобильной, это трэш и война, постоянная грязь, мокрые ноги, низкие потолки блиндажей, дымящие немилосердно буржуйки, садящиеся волонтерские рации, это дождь и иногда снег. Это те секунды, когда принимаешь решение за себя и вон за тех парней, это постоянный крик.
— У меня, блядь, в роте некомплект шестьдесят процентов!
— И у нас.
— А где у вас?
— Где, где… в стране! В стране, блядь, у нас некомплект! Хер его знает, куда про.бались еще тридцать тысяч мужиков! Хроники не получаются. Есть только это — пальцы, буквы, ужасные фотки, в голове стучит «не забыть, не забыть, не забыть…» и провалы в сон.
А сон… сон это так же сумбурно, как и эти тексты. Так же мало, тепло и о нас.
Задувает ветер через дверь в палатке, кутаешься в спальник, не можешь вынырнуть из сна толком, и знаете — иногда кажется, что именно сейчас кто-то с той, трехцветной стороны скажет в свою рацию: