Пехота

Брест Мартин

Мы всегда заканчиваем. Это пехота, детка.

Черт, как холодно.

День третий

Утро. Красит нежным светом. Просыпаемся одновременно, от холода, в полседьмого. Тихо. Чччерт, как же тихо. А нет, это я рано подумал, — в стороне «Эвереста» слышны хлопки вогов.

— Чуеш, Мартин. На нараду, мабуть, не поеду. Ги-ги.

— Та ты шо? Комбат в.ебет.

— Нас еб.ть — шо небо красить. Мы ж в армии. Или краску не привезли, или лестница короткая.

— А. Точно.

Я

высовываюсь из-под спальника и поправляю, надвинутую на самые глаза, шапку. Спать в шапке — настолько въевшаяся привычка… Избавлюсь ли от нее когда-нибудь?

— И мне подкури, — хрипит директор роты со своей койки, — и эта… Смотри. Сегодня — день Жэ.

— У нас каждый день — день Жэ.

— Этот — особенный.

— Почему? — я достаю потрепанный китайский телефон.

— Не знаю. Чуйка.

— У меня тоже чуйка. Шо твой день Жэ будет долгим.

А значит — треба пожрать.

— Ставь чайник. У меня где-то овсянка была, в пакетиках.

— О блин, гля, мне англоязычная барышня пишет.

— И шо пишет?

— Хелоу, хау а ю.

— А ты ей шо?

— А я ей тоже: ай эм файн, сенк ю, хау а ю?

— Фигню написал, херово ты английский учил. Надо было: гуд морнинг мэм, ай эм брейв юкрейниан солджер фром самый передок энд ай си сепаратистен эври дэй.

— Ага. Марик из зэ кэпитал оф сектор Эм.

— А лив ин кунг энд гоу то работа бай бэха эври дэй.

— Ай хэв а френд Мартин, бат хи из крейзи.

— Сам ты крейзи. Давай уже сигарету.

— Плиз тейк фром май нью икея-полочка.

Курим, смотрим на начинающийся дождь. Взревывает генератор, возле палатки Гала накрывает пустым мешком стоящие на ящике разваливающиеся зарядки для раций. Внутри палатки Шматко ругает кого-то за невымытую сковородку. Чччерт. А так и не скажешь, что это позиция, которую мы окончательно заняли вчера.

— Может, ну его нахер, эту овсянку, и картохи сварим?

— Потейто, плиз. С чем ее есть-то?

— С солью.

— А, ну норм. Ординари морнинг он террикон.

— Яволь.

Три часа спустя.

Хорошая штука — софтшелл. Даже такой, лютый китайский. Воду не пропускает, хоть и жарковато в нем бывает.

Ротный стоит и смотрит в морось. Мы внизу, там, где десять тысяч лет назад, то есть позавчера, Ярик ставил свою дашку. Видимость сейчас хреновая, другой край карьера не видно, и поэтому мы просто стоим, не ныкаемся за чахлым кустарником. Мы еще набрались наглости и въехали сюда на «Волыньке», кстати. Привезли бэка на дашку и ящик ОГ-9. Хорошо на машине вышивать, когда сепары тебя не видят, хоть не руками таскать.

— Справа ни черта не видно. Правую дорогу мы не контролируем и выезд с амонскладов в нашу сторону — тоже, — говорю я и посильнее натягиваю на голову капюшон софтшельной куртки.

— Зато за карьером все видно. Ну, или будет видно. Левую дорогу видно всю, — отвечает командир

и ежится.

— Левая дорога упирается точнисинько у шосту роту.

— Шоста рота из-за нелепой архитектурной изысканности террикона видит только половину дороги. А мы видим всю. А правую сторону будем сверху смотреть.

— Так что, тут ставим?

— Да. Спостережный пост номер один.

— Как назовем?

— Хер его знает. Прапор, есть идеи? Мастер?

— Эээ… Ну, мы же в горах, так? — Прапор начинает строить логическую цепочку. Цепочке тяжело, но она старается.

— Ага. На знаменитых донбасских горных курортах, — тут же подначивает Мастер.

— Не. На Афган похоже, — говорит Ваханыч и закуривает.

— Афган, Афган… — повторяет Прапор.

— Я твой кишлак баран шатал, — выдает молчавший доселе Козачок.

— Ладно, — соглашается Прапор, — пусть будет «Кишлак».

А верхний пост?

— От чем вам не нравились «Первый» и «Второй»? — смеется Вася.

— Та ну. Так не прикольно. А надо, шоб було прикольно! — возмущается Мастер.

— Отэто ваше выражение «Та ну, так не прикольно, а надо, шоб було прикольно» треба написать большими буквами над всей вашей военной карьерой. Как раз очень точно будет, — вклиниваюсь я.

— Шиномонтаж, — говорит Прапор.

— А чего — «Шиномонтаж»? — интересуюсь я. Не, полет их мысли мне не понять, это точно.

— Там шины огромные старые лежат. Белазовские, чи шо, — поясняет Прапор.

— Горіла шина, палалааааа, — отчаянно фальшивя, но очень громко и старательно начинает петь Козачок.

— Все, нам п.зда. За такое пение не сепары — наши тебя сами пристрелят, — опять смеется ротный и оглядывает яму. — Если пехота прожила где-то три дня — хрен ее сковырнешь.

— Опять комбата цитируешь? — спрашиваю я.

— Нет. Гая Юлия Цезаря.

— Ги-гиии…

Хмурый Ярик вылезает из ямы и идет к нам за сигаретами. Дежурить ему еще час. Длинное тело пулемета накрыто дождевиком, сидящий рядом с ним Кирпич имеет вид индифферентно-несчастный. Дождь, кстати, вроде перестает. Все, бусом уже не выехать — по полю не пройдем. А красиво здесь, кстати, карьер террасами спускается вглубь и тонет в серой водяной взвеси…

— День Жэ, — повторяет ротный утреннюю фразу.

— Почему?

— Не знаю. Чуйка. Пошли наверх, тот СП посмотрим?

— Шиномонтаж?

— Ага. Автомобилисты-любители хреновы. Кстаааати, — командир аж останавливается, не дойдя до «Волынянки» несколько метров, — есть идея. Насчет шин.

— Какая? — тут же спрашиваю я.

— Ээээ… Тре подумать еще, — и Вася залезает за руль, непонятно как складывая свои ноги в тесную машинку.

— Знаешь, как заинтересовать идиота? Завтра расскажу… — цитирую я и впихиваюсь на пассажирское. Сзади набиваются еще трое, машина возмущенно тарахтит запоровским двиглом, но исправно тянет нас по нашему хай-вэю на террикон. День Жэ. Хм. Интересно, почему.