Пехота
Шрифт:
Грамоту в армии ему еще ни разу не давали.
— За «жигуля» — сказал майор и покосился на чайник, — а младшего сержанта Кучму можно вызвать?
— Он в наряде, — сказал я очевидное.
— Товарищ майор… А вот честно. Хлопец в наряде. Вам не впадл… Вас не затруднит вместе со мной пройти прямо на спостережник и вручить ему там грамоту? Ему будет приятно. А то срывать его неохота, тут шестьсот метров по дороге, а наградить бы надо.
— Не, не впадл… Да, конечно, не вопрос, — тут же, без малейшей паузы, ответил майор. — Наоборот, сочту за честь.
— Хєррасе, — сказал я почему-то вслух.
Майор и лейтенант посмотрели
— Может дутики дать? — я кивнул на кроссовки гостя.
— Не надо, — запротестовал майор. — Справлюсь.
— Кофе завари нам понажористей, — сказал Вася.
— Вы лучше Жигулю грамоту не давайте. Он же теперь полгода будет понты кидать, — проворчал я.
Две фигурки завернули за кунг и потопали по дороге.
— Повертайтесь живими! Янгола охоронця! — крикнул я вслед.
Вася обернулся и показал мне кулак. Чайник начал закипать. Я заскочил в домик и налил воды в кружку. Пошатнулся, и вода малюсенькой волной выплеснулась на грязный фанерный пол. Я поднял нестриженую голову и посмотрел на полку, сделанную из патронного ящика. На полке валялся патрон Б-32 для «дашки» и два запасных аккумулятора для «моторолы».
Фактически, все свелось к двум вещам. Всё в стасисе, Земля остановилась, и иногда кажется, что это все уже тысячу лет — камни, восходы, закаты, отсутствие питьевой воды, грязь, изумрудные листья и черные тела пулеметов. Радиоволны и летающее железо. Это продолжает работать.
Радиостанции незримыми нитями связывают нескольких уставших людей постоянно. Я настолько привык к радиостанциям, что, уезжая с позиции, постоянно ищу их. И постоянно проверяю зарядку.
Патроны в пистолете, патроны в пулемете, холодные латунные капли в цинках. Патроны, патроны, патроны… Мы постоянно пересчитываем их. Хватит, не хватит?
Хватит для чего? Радиостанции и патроны.
Радиоволны и убивающий металл. Фактически все свелось именно к этому.
И чувствуешь себя спокойно, только проверив, что у тебя с собой три полных магазина к пээму, а радиостанция только что прошипела: «… то Чарлі. В нас все нормально, вони не попали…».
А камни, восходы, закаты и черные тела пулеметов были всегда.
Последние волны.
Мы в них попали — разные. Ну, вот совсем. Тут такие удивительные истории жизни… Уникальные, то есть, ровно такие же, как и в предыдущие волны. И вот такие вот мы и поехали в АТО в 15-м. Тогда нам казалось — всё, вечное перемирие, война стала… не такой, как в четырнадцатом и в первой половине пятнадцатого. Огонь прекращен, сиди в блиндаже или в доме, сходи с ума, тоскуй по дому и стреляй по мышам. Амба, парни, мы просто тут побудем годик, и всё. Нулевка, тыловые, материк — непохоже, чтобы нас готовили воевать, похоже, что мы должны были сменить третью, так нам тогда казалось, ну и… как сказал мне тогда один десантник-доброволец: «Мартин, на войну надо идти вовремя». И мы поняли, что вот как раз вовремя — не успели.
Реальность подняла землю и стукнула нас ею по голове. Потом еще раз, еще и еще. Снаряды продолжали падать, и за кусочками земли, взлетающими в воздух, стало как-то не видно ни дембеля, ни спокойного втыкания вдоль
Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца… Аааа, черт. Как же сказать-то? Мне вот не хватает сейчас этих черных буковок, чтобы передать вот это вот, как это — жить в АТО. Просто иногда кажется, что это и была жизнь.
Странно это — жить ради того, чтобы кого-то убить. Знать, что пуля «дашки» чертит в грязном воздухе такую красивую кривую, в начале которой — горячий ствол, сука-темнеет-уже-плохо-видно, перезарядка, гильза тяжело падает на камни и отскакивает куда-то непременно под ноги, «улитка» АГС-а «уходит» за несколько секунд, и все эти линии, все следы, все воздушные маленькие тоннели сходятся там, где человек в другой форме и под другим флагом споткнется, осядет… Так странно видеть это в оптику.
Стрельба грохочет, но для тебя эта чертова картинка безмолвна, и с трудом верится в ее реальность, а там — кто-то схватился руками за живот и подтянул ноги, пытаясь вдохнуть.
Пятая и шестая волны полной ложкой хлебали свою войну… И там, в далеком тылу, мы уже не были героями. Нас не превозносили, не выбирали депутатами и мэрами, не наделяли сверхчертами ангельских характеров и героическими чеканными фразами. Мы были обычной, средней, аватарной, хамовитой, дурашливой, отчаянной, кровожадной и неуклюжей Армией — как другие армии были тысячи лет до нас, и столько же их будет после. Много людей, неплохих в сущности, тогда качали головами и лениво цедили: «Та ну, хера вы там воевали… Вот мы в свое время…». То их право, а за право говорить то, что хочешь, пятая и шестая волны и пробивали в небе дыры, из которых иногда выливалась чья-то жизнь.
Я рад, что я был там, в последней волне. Я рад, что следующих «меня» не будет. Я рад, что моя волна — последняя, и я рад, что… и я рад, что жив.
Я никогда этого не забуду. Да и есть ли шанс забыть — это?
День двенадцатый
… хата такая… вроде и большая, а как заходишь — фиг его знает. Неприспособленная. Ступеньки разной высоты. Комната маловата, потолок кривоват. Хотя оно и понятно, когда строили, вряд ли думали, что здесь будет штаб батальона.
На неширокой кухне, вокруг стола, покрытого какой-то дурацкой клеенкой, сидят военные. Ленивый лучик весны шестнадцатого заползает в окно и скользит между пылинками, только холодно еще, но весной тянет, ууух как. Только-только снег лежал, а уже через пару недель почки-листочки, влажный ветер и все то, что в армии называется «скоро зеленка поднимется». Быстро время летит, но на самом деле оно безумно тянется, и мы даже не знаем, чего ждем каждый день, то ли дембеля, то ли ротации (ооооой не, только не ротация), то ли выспаться. Военные курят, иногда роняют какие-то комментарии и хотят в отпуск. Я примостился на табуретку скраешку, в бронике привычно-противно, но снимать лень. Пулемет стоит, опершись на неработающий холодильник, там, где и остальные «длинные», и если сейчас подняться с табуретки и прошоркать к ним в угол, станет ясно, что всупереч всех керивных документов, минимум у половины — патрон в патроннике. А в потертых пистолетах, которые есть у каждого из присутствующих высоких посадовых особ, — в каждом, к гадалке не ходи.