Печать василиска
Шрифт:
Точно почувствовав Алины мысли, кольца бриллиантовой змейки на ее пальце едва ощутимо сжались. Почудилось, это уж точно почудилось...
Все, нельзя стоять и ждать, когда эта невидимая тварь бросится на нее из темноты, надо идти вперед. Дом уже где-то совсем близко.
...Тварь бросилась. Больно сжала горло, зашарила по телу не то руками, не то щупальцами, задышала прямо в ухо громко и часто. Аля закричала, дернулась в сторону, прочь от рук-щупалец. Поскользнулась, растянулась на мокрой траве, забарахталась. Странная трава, неправильная – мягкая и податливая,
Ну как же так?.. Ведь всего же шажок в сторону... Ночной твари нет, и рук-щупалец тоже нет, а трясина – вот она. Ноги дна не чувствуют, а руками не за что схватиться, все вокруг зыбкое, обманчивое. И вода заливается уже за шиворот, намокшая кофта камнем тянет ко дну, а сбросить ее нет никакой возможности. Остается барахтаться и кричать – громко, истошно, так, что в Полозовых воротах услышат. Услышать-то услышат, но спасти ее не успеют...
Как же не хочется умирать... да еще такой жуткой смертью, в темноте... Кричать больше нет сил и бороться тоже. Бесполезно бороться...
Она уже смирилась и теперь лихорадочно вспоминала слова молитвы, чтобы не сгинуть вот так – неправильно, когда что-то схватило ее за волосы. Схватило и больно потянуло: сначала за волосы, а потом за ворот мокрой кофты вверх, из трясины. Топь зло урчала и не отпускала, но тот, кто тянул Алю за волосы и за шиворот, был сильным. Рывок – и руки уже свободны, можно помогать ими своему нежданному спасителю. Еще рывок – и лопатки упираются во что-то твердое, надежное – гать. Ну и пусть кожа на голове горит огнем, и волосы она еще долго не сможет расчесывать без боли, зато живая... Да она руки готова целовать тому, кто ее за волосы вытащил из трясины, и сейчас не отпускает, держит крепко-крепко, куда-то несет...
Все, больше не несет, поставил на землю, самую настоящую, твердую, с мелким песочком.
– Спасибо, – голос она, оказывается, не сорвала, еще может поблагодарить своего спасителя. – Спасибо вам огромное.
А благодарить-то некого... Вокруг темнота и тишина, и лишь едва различимое шуршание удаляющихся шагов. Вот так...
Слишком много потрясений для одного человека. Силы как-то внезапно закончились: и физические, и психические. Даже страха почти не осталось. Аля плюхнулась на землю, зачерпнула в ладони горсть теплого песка, разревелась.
Слезами горю не поможешь – любила повторять нянечка Афанасьевна. Не права была нянечка, слезы иногда помогают, вымывают из души липкую черноту, позволяют собраться с духом. Аля плакала, размазывая по лицу грязь и слезы, а озеро тихо вибрировало, то ли сочувственно, то ли раздраженно. Когда она выревелась, оказалось, что тьма уже не такая кромешная, как прежде. Вдали у самого горизонта тонкой розовой полосой загорался рассвет. Света от новорожденного солнца было еще мало, но главное Аля увидела пологую крышу дедова дома. Дом был совсем близко, так близко, что сидеть посреди дороги и поливать слезами теплый песок расхотелось, а захотелось бежать без оглядки вперед,
Аля вошла в дом с первыми, еще робкими лучами солнца, на цыпочках поднялась на второй этаж, в сизых сумерках пробралась к своей комнате. Пока шла, успела заметить, что не одна она не спит. Из-под двери Ивановых пробивалась полоска приглушенного света, за дверью экологов слышалась странная возня, но свет не горел. До своей спальни дойти Аля так и не успела, потому что дверь Егора внезапно распахнулась, выплескивая в коридор оранжевый электрический свет.
– Аля, господи! – Егор стоял на пороге полностью одетый и смотрел на нее встревоженным взглядом. – Где ты была? Я волновался, хотел узнать, как ты, а дверь заперта, и никто не открывает...
– Была, – она рассеянно понаблюдала, как с ночнушки на бежевую ковровую дорожку стекают ручейки грязной воды, а потом не удержалась – всхлипнула: – Егор, со мной, кажется, не все в порядке. Я, наверное, во сне хожу.
– Где ты ходишь во сне? – спросил он шепотом и осторожно, боясь испачкаться, потянул ее за рукав кофты. – Откуда ты вообще пришла?
– С озера.
– С Мертвого озера? – уточнил он.
Вместо ответа она лишь кивнула.
– А что ты делала на озере посреди ночи?
– Не знаю. – Лужа на ковер натекла большая. Наверное, завтра Елена Александровна будет сильно ругаться. – Я плохо помню, проснулась на озере, пошла обратно, попала в трясину.
– Какую трясину? – Егоровы глаза удивленно расширились, и он, теперь уже не опасаясь за чистоту своей одежды, прижал Алю к себе. – Ты почему вся мокрая?
– Настасьину трясину. – От Егоровых рук шли волны тепла, и могильный холод, которым она заразилась этой ночью, на время отступил. – Ту, которую ты мне вчера показывал. Я шла, а на меня кто-то напал в темноте, я побежала и стала тонуть.
– Так, не надо нам тут с тобой стоять, – Егор огляделся по сторонам. – Давай-ка пойдем в комнату, ты вымоешься, переоденешься и все мне по порядку расскажешь, – он мягко, но настойчиво подтолкнул Алю к дверям ее комнаты.
Там за время ее отсутствия ничего не изменилось, только дверь, ведущая на балкон, была приоткрыта.
– Ты ее сама открывала? – Егор кивнул на дверь.
– Да, мне послышалось, что кто-то плачет, и я вышла на балкон.
– И что?
– И ничего. – Нет смысла рассказывать о товарище Федоре. Скорее всего, не было никакого Федора, а все это лишь происки ее больного воображения. – Я вышла на балкон и больше ничего не помню. Егор, холодно. Я пойду переоденусь, хорошо?
Кое-как она отмылась от липкой болотной жижи, но на то, чтобы высушить длинные, ниже талии, волосы, сил уже не осталось. Аля связала их в тугой пучок на макушке, набросила банный халат, вышла из ванной.
Егор сидел на ее кровати и разглядывал узоры на обоях. Вид он имел безмятежный, но безмятежность эта была обманчивой.
– Согрелась? – он похлопал ладонью рядом с собой, приглашая Алю присесть. – А я вот тебе принес. – В Алиных ладонях оказалась плоская серебряная фляжка. – Здесь коньяк, пей.