Печать василиска
Шрифт:
Причина необычного оживления стала ясна, стоило только посмотреть в сторону озера. Уже изрядно подвыпившие Толик и Николай тащили по лодочному причалу упирающегося и заходящегося истошным криком товарища Федора.
– Какая жестокая выходка! – Вадим Семенович отложил гитару, проводил парней осуждающим взглядом. – Зачем же так с несчастным мальчиком?
Аля знала зачем, и от этого знания в сердце точно воткнулась острая игла. Николай решил-таки излечить товарища Федора от его страхов и метод лечения выбрал самый радикальный. Господи, только бы
Она не ошиблась. Дотащив уже не орущего, а тихо поскуливающего товарища Федора до площадки, на которой в немом изумлении замерли Егор с Эллочкой, парни с радостным улюлюканьем столкнули его в черную озерную воду...
– Ну как же так можно?! – продолжал возмущаться Вадим Семенович. – Там же глубоко. Хоть бы поинтересовались, умеет ли бедный мальчик плавать.
Умеет ли бедный мальчик плавать...
К тому моменту, как Аля оказалась на площадке, товарищ Федор еще беспомощно барахтался на поверхности: не кричал, не звал на помощь, просто бил руками по воде. А остальные, все до единого, просто стояли и смотрели, как он тонет... Они не понимали, в хмельном своем веселье не могли допустить, что человек может не уметь плавать.
Аля сбросила босоножки в тот самый момент, когда голова товарища Федора исчезла под водой.
...Черная вода Мертвого озера ласковая, теплая, как парное молоко, и смертельно опасная из-за своей непрозрачной черноты. Лучи догорающего солнца прошивают ее острыми красными спицами – бесполезная красота, не помогающая, а мешающая. Ничего не видно, кроме этих лучей-спиц. И воздух в легких кончается...
Торопливый вдох, и снова расшитая лучами чернота. На сей раз глубже, много глубже...
Рука касается чего-то мягкого, уже почти хватает, но... воздуха больше нет, и перед глазами чернота реальная, от кислородного голодания...
Смотреть на тех, кто остался на причале, нет времени. Нет времени даже позвать на помощь. Не у нее нет времени – у товарища Федора...
А озеро глубокое, почти бездонное. Волосы, точно водоросли, липнут к лицу, легкие горят огнем. Еще чуть-чуть, последний рывок...
Под рукой что-то гладкое и узкое – портупея. Все – поймала! Теперь наверх, к воздуху. И не разжимать сведенных судорогой пальцев, ни в коем случае не разжимать...
Больно. Без воздуха больно, хочется сделать вдох. И тяжелое, неподвижное тело камнем тянет на дно. Сил нет, она не справится...
Пальцы разжимаются: медленно, один за другим. Прости, товарищ Федор... Уже почти разжались...
...Чья-то рука поверх ее ладони, сжимает, помогает... И вторая – вокруг талии, выжимает из легких остатки воздуха. Все, она больше не может...
...Воздух обжигает. Дышать не получается, получается только бестолково трясти головой и кашлять, прогоняя из легких остатки воды. Рядом кто-то есть, придерживает за плечи, не позволяет снова уйти под воду.
– Аля, ты как?! – голос знакомый, Егоров. – Аля!
Егор здесь же, в озере. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а лицо испуганное.
– Где он? – кашель все еще разрывает
– Там, – он кивает куда-то вверх, в сторону площадки. – Его уже вытащили. Аля, ты сама выберешься или тебе помочь?
– Алевтина, давайте руку! – А это Николай, судя по взгляду, уже совершенно трезвый, стоит на коленях на причале, тянет к ней обе руки. За его спиной маячит испуганный Толик.
– Он жив?!
– Аля, господи! Да дайте же вы руку! – Николай ложится животом на пирс, хватает ее за плечо, почти силой вытаскивает на площадку. Перед самым лицом чьи-то обутые в кеды ноги.
– Как ты? – и кеды, и голос принадлежат Толику, он присаживается перед ней на корточки, в глазах-пуговицах раскаяние пополам с каким-то другим, трудно дифференцируемым чувством. – Алечка, мы ж не хотели...
– Отвали!
Сейчас не до его извинений, и морду его печальную она видеть не может, она видит только одно – обтянутую мокрой рубашкой спину Гришаева. Гришаев стоит на коленях над распростертым на площадке телом, ругается вполголоса.
– ...Козлы, чуть пацана не угробили, – голос злой, но, помимо злости, в нем слышится облегчение. – Ну, давай же, товарищ Федор, открывай глаза. Труба зовет!
– Он дышит? – разговаривать с Гришаевым не хочется, но только он один знает, жив ли товарищ Федор.
Он долго не отвечает, то ли не слышит вопроса, то ли не знает, что сказать. Ну и хрен с ним! Она сама...
...Волосы у товарища Федора мягкие и от воды вьются мелкими кольцами, а лицо спокойное – неживое...
– Товарищ Федор! – она кричит и не узнает свой голос.
– Аля, тише! – на плечи ложатся тяжелые ладони, пытаются оттащить ее прочь. Егор.
– Пусти! – она вырывается, опять падает на колени. – Федор!
– Не ори, – Гришаев смотрит куда-то поверх ее головы, хмурится. – Все с ним в порядке. Сейчас очухается.
И, точно в подтверждение его слов, тело, еще секунду назад неподвижное и неживое, дергается, заходится кашлем. Гришаев подхватывает товарища Федора под мышки, поддерживает, не дает завалиться на спину.
– Видишь, живой твой товарищ Федор, – Егор обнимает ее за плечи, прижимает к себе.
Да, живой, но она должна убедиться...
Кашель переходит в хрип, потом в жалобные всхлипывания.
– Тише, тише, парень, все хорошо, – Гришаев ободряюще похлопывает товарища Федора по спине. – Открывай глаза, не бойся.
...У товарища Федора жуткий взгляд – неживой, застывший. От него мокрая футболка покрывается ледяной коркой, холодным панцирем льнет к спине.
– Что за черт?! – пальцы Егора на ее плечах судорожно сжимаются, делают больно. – Что у него с глазами?
– Это из-за зрачков, – голос Гришаева спокойный, уверенный. – Парень пережил острое кислородное голодание. Зрачки широкие, радужки не видно. Сейчас все пройдет. Она его вовремя вытащила, – он смотрит на Алю не с уважением, но с легкой тенью одобрения. Надо же, она заслужила его одобрение...