Павленков
Шрифт:
Узнав, что 2-й том не удается получить в ближайшее время, Флорентий Федорович решает, что следует вооружить М. А. Маркович дополнительными аргументами. «Книжки не привезли и до вторника ее нельзя будет достать ни под каким видом. Приходится, таким образом, аргументировать без фактов, идти на состязание, как греки на олимпийских играх, с голыми руками, измазавши их оливковым листом общих оснований. Скользкое орудие… Но оно в то же самое время единственное, единоспасаемое в данном случае».
Далее в письме намечаются несколько опорных пунктов в дополнение к указанным в утреннем письме. Павленков, как всегда, привлекает в союзники силу логики: «Говорят, что цель “Незабудки” и проектируемых по ее образцу и подобию провинциальных сборников — систематическое
…Говорят, что “Незабудка” колеблет авторитет губернаторской власти. Да, колеблет, настолько, насколько свисток машины, пробегающей через лесную просеку, колеблет стоящие на ее опушке вековые сосны. Не “Незабудкам” поколебать то, что поддерживается “из рода в род, из века в век” тою всесильною будкой, которая выше библейской вавилонской башни. Губернаторы вооружены с ног до головы, они облечены прерогативами почти верховной власти, и их-то вдруг может повалить навзничь какая-нибудь “Незабудка”. Далила может лишить силы лишь тех Самсонов, вся мощь которых не в голове, а в волосах. Неужели же они согласны идти на такое красноречивое признание?
…Говорят, “Незабудка” задевает губернатора и вице-губернатора. Но, во-первых, она стоит на фактической почве, во-вторых, законы о печати нигде не говорят о неприкосновенности лиц выше 5-го класса и, наконец, в-третьих, — во всей “Незабудке” об этих “особах” говорится сравнительно весьма немного, не более 1/10 части, что можно было бы сказать.
…Говорят, что высшая власть не может относиться равнодушно к порицанию ее низших органов. Неискусный софизм! Высшая власть не может и не должна терпеть, чтобы ее низшие органы злоупотребляли ее доверием, чтобы они попирали закон именем своей доверительницы, чтобы они обмеривали и обвешивали своих обязательных покупателей за счет своего хозяина. Запрещая “Незабудку”, высшая власть как бы расписывается в своей полной солидарности со всеми местными безобразиями провинциальных башибузуков и тем сама себя жестоко компрометирует. Таким образом, к цензурному комитету в данном случае применяется известная крыловская поговорка: “Услужливый дурак опаснее врага”.
…Выметание сора из провинциальной избы — только зародыш свободной печати. Это — minimum ее прав… Кто душит обличение в самой утробе матери, тот создает подпольную печать.
…О том, насколько основательно выдавать предисловие за воззвание, уже говорилось.
…Не лишнее обратить внимание на то, что все статьи “Незабудки” написаны языком, понятным лишь для образованных людей, то есть для меньшинства.
…Всего более будут рады запрещению “Незабудки” подонки общества, социальные воры, мазурики и разбойники…»
Повлиять на Министерство внутренних дел в нужном направлении не удалось. Как уже известно из предыдущего повествования, Тимашев высказал в Комитете министров свою точку зрения весьма однозначно, а тот 9 мая 1878 года после обсуждения его доклада на своем заседании постановил запретить выход в свет «Вятской незабудки». Санкт-петербургский градоначальник 17 мая 1878 года предписал полицмейстеру отправить на картонную фабрику Крылова 2080 экземпляров «Вятской незабудки». Эго было принято к неуклонному исполнению. Как видно из дел Санкт-Петербургского
Уничтожение тиража «Вятской незабудки на 1878 г.» отразилось на первом и втором изданиях «Незабудки на 1877 г.». На основании пункта 3 к статье 175 устава о цензуре и печати, как явствует из списка, составленного Главным управлением по делам печати, они были воспрещены к обращению в публичных библиотеках и общественных читальнях.
Новый период своей петербургской жизни после столь многолетней изоляции от общества в крепости и ссылке Павленкову приходилось начинать практически с нуля. Издательство находилось в состоянии краха. Кроме трехтысячного тиража «Физики» А. Гано да еще около шестнадцати небольших изданий, на общую сумму 16–18 тысяч рублей, ничего не было. Второе издание «Сочинений Д. И. Писарева» было запрещено. Альбом «На елку!», два выпуска «Вятской незабудки» и «Страдания Великого Учителя, Господа нашего Иисуса Христа» разгромлены цензурой.
«Дела мои за 10-тилетний вятский период, — писал Павленков А. С. Гацисскому осенью 1878 года, — расстроились… Надо стараться зашить прорехи, во что бы то ни стало поправиться, и затем — осуществить свою давнишнюю мечту — пробить дорогу газетному листу в такие места, где он никогда не бывал, или иначе — издавать ежедневную копеечную газету. Эго совсем нетрудно: нужно только смотреть на дело, как на общественную службу во имя нравственного долга, и забыть о какой бы то ни было прибыли — иначе выбросить “коммерцию” за окно по первому же абцугу. Я издал “Азбуку-копейку”; будущая “Копейка” должна быть также азбукой — азбукой социальных наук, но не теоретической, а практической. Люди найдутся и деньги будут — за то и другое можно ручаться. Но кто поручится за время, за наше все более и более “новое время”? Воображение отказывается идти далее, но действительность, но неумолимая действительность гигантскими фантастическими шагами перескакивает через все барьеры и, наконец, самое воображение запрятывает в кутузку. Теперь, говорят, можете издавать “Копейку”!*
Дешевая газета для народа так и осталась неосуществленною мечтою Флорентия Федоровича. Но поражает его оптимизм. Все дело находится на краю пропасти, а Павленков не только не унывает: он полон новых планов и проектов, цель которых — служить народному просвещению.
Десятилетие, проведенное в Вятке и Яранске, для Павленкова оказалось суровой жизненной школой, испытанием на верность идеалам юности, проверкой самих этих идеалов реалиями тогдашней действительности. Получивший блестящее образование в кадетском корпусе и академии, молодой человек уже в Киевском арсенале столкнулся с таким противоречием между своими радужными надеждами отдавать знания, энергию и талант на алтарь служения народу и Отечеству и практически невостребованностью их в насквозь прогнивших, пропитанных коррупцией и цинизмом общественных отношениях того времени. Первый удар не сломил воли молодого офицера.
Под влиянием широко распространявшихся в шестидесятые годы идей об активном участии мыслящей личности в противодействии всему тому, что тормозило прогресс развития страны, Павленков избирает издательское дело в качестве арены для приложения своих сил. Победа на литературном процессе по второй части издаваемого им собрания сочинений Д. И. Писарева, казалось, открывала перед ним простор для новых издательских начинаний. Но все это резко оборвалось уже в самом начале пути. В Вятке Павленков получил возможность своими глазами увидеть жизнь всех слоев общества, самостоятельно оценить происходящие в нем процессы, продолжил поиск собственного места в тех усилиях, которые предпринимались тогда различными партиями и группами по ускорению преобразовательных процессов в России.