Паутина
Шрифт:
Мать обиделась.
— Дожила до седых волос и перестала понимать, о чем может толковать сваха, — сказала она. — Этот Аткияходжа, Назир по охране здоровья, человек авторитетный, уважаемый… и приданое будет хорошее, и махр[43]…
Сон с Гиясэддина как рукой сняло, он вскочил, хмуро уставившись на мать. Судя по ее словам, она согласна отдать дочь за Аткия, этого толстого безродного эфенди Назира здравоохранения, который в свои пятьдесят лет решил жениться, имея жену и взрослых детей.
— Все в твоей власти, —
— Разве эфенди Назир забыл, в какое время живет, кем и где работает? — раздраженно прервал ее сын. — Разве не уничтожены власть эмира, ее законы и обычаи? Кто позволит ему брать вторую жену?! Сами подумайте, моей сестре только пятнадцать лет, она учится в школе. Я никогда не дам согласия на то, чтобы сделать ее несчастной паландж[44]… Пойдете на это своей волей, на меня не обижайтесь!
— Неужели я сделаю что-нибудь без твоего согласия? — кротко ответила мать. — Ты ей старший брат, власть над нею в твоих руках.
— Отправьте назад все подношения, — сказал Гиясэддин, на этот раз уже спокойнее. — Передайте, что Малахит еще рано выходить замуж. Когда подойдет время, она выберет себе мужа сама.
Гиясэддин долго не мог заснуть. Он хорошо понимал, что навечно свергнуты с лица Бухарской земли гнет и насилие; бедный люд, трудящиеся массы взяли власть в свои руки. Свобода и равенство, все блага народу, — народ сам хозяин своей судьбы — вот лозунги нового правительства.
Но почему же тогда в числе руководящих работников подвизаются и бывшие богатеи и бывшие муллы? Почему члена правительства Народного комиссара называют господином? Почему купцы и зажиточные люди продолжают процветать: землю у них не отобрали, конфискованный эмирский скот им распределяют наравне с бедняками?
Гиясэддина давно волновали эти вопросы, нет-нет, да и задавал он их себе, а искать ответы забывал в суматохе дел и забот. Он пожалел, что Халимджан-амак находится так далеко… Тот бы объяснил, отчего темные дельцы частенько выходят сухими из воды и почему некоторые эфенди Назиры — господа Народные комиссары попирают законы, будто они не представители народной власти, а эмирские наместники.
Все смешалось в голове Гиясэддина. Откуда ему в ту пору было знать законы классовой борьбы и исторического развития? Он мог лишь догадываться, мог исходить из фактов, лежащих на поверхности. И эта зыбкость предположений была мучительнее всего…
Гиясэддин скрипнул зубами, перевернулся на другой бок. «Женщины равноправны с мужчинами, — подумал он, — никто, говорят, не смеет посягать на права женщин, но большинство из них по-прежнему сидят рабынями дома, а мужья не боятся приводить вторую жену… Даже Назир здравоохранения — Народный комиссар, член правительства!»
Гиясэддин твердо решил выяснить волнующие его вопросы и не оставлять без последствий поступок Назира. Уехал Халимджан-амак? Что ж, есть другие, они ответят, разберутся, помогут!..
Рано утром, отправляясь на работу, он столкнулся
— Уходите, — сказал он, — моя сестра не хочет выходить замуж. И запомните: чем дальше вы будете обходить наш дом, тем меньше будет у вас неприятностей.
Сваха, вздрогнув, отступая, замахала руками, завизжала на всю улицу:
— Сгинь, сгинь! Провались вместе с сестрой, у меня от страха разорвалось сердце, душа ушла в пятки… Сумасшедший! Сгинь, проклятый!
«Сумасшедший!»
Мало ли что можно услышать от женщины со скандальным нравом? Тогда Гиясэддин пропустил это слово мимо ушей, но сколько страданий оно доставило ему потом! Слово пошло гулять по кварталу, он слышал его отовсюду, оно неслось с высоких стен и из-за крепких ворот, ползло следом змеей — шепотком: «девона! девона! девона!..»
Гиясэддин, посоветовавшись с товарищами, написал в газету «Бухарские известия» статью, в которой призывал защищать права женщин и девушек и подробно рассказал случай со сватовством Назира здравоохранения.
Статью печатать не хотели; редактор газеты — человек с кудрявой шапкой волос на голове, в очках с золотой оправой, сером костюме и жилетке, по которой сползала золотая цепочка часов, — посоветовал не распространяться на подобные темы; но под нажимом вышестоящих организаций он вынужден был подписать статью в набор. Там она пролежала еще некоторое время и только после неоднократных напоминаний вышла в свет, вызвав смятение среди некоторой части читателей. Вопрос о Ходже Аткия обсуждался на совместном заседании Центрального Комитета партии и революционного Совета; ему было объявлено взыскание, несмотря на все запирательства и попытки обвинить Гиясэддина в клевете.
Вот тогда и начало раздаваться отовсюду слово «девона» — «сумасшедший»…
В дни торжеств Гиясэддин обычно надевал пионерскую форму — короткие, до колен, штаны, красный галстук, тюбетейку. Видя его в такой одежде, некоторые люди, особенно старики, хватались за голову, недоуменно покачивали головами, злобно перешептывались. Только потом Гиясэддин понял, как умело воспользовались этим враги, окружив его липкой паутиной лжи.
— Девона, девона, — неслось отовсюду.
Даже мать стала сомневаться:
— Сыночек, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, а что?
— Но может быть… — Мать замялась, не зная, как сказать, потом решилась: — Люди говорят, что у тебя повредился рассудок, ты, говорят, ходишь по улицам босиком, с непокрытой головой… Это правда?
Гиясэддин рассмеялся и ответил, что не следует верить подобным словам: их распускают глупые, сами выжившие из ума, люди, вроде свахи; все это ложь.
Но старушка стояла на своем.
— Не дай бог, если в тебя вселилась нечистая сила, что мне тогда остается делать, несчастной?! Пропадем мы с Малахат. Пожалей хоть сестру…