Паутина

Annotation

1921 год — первый год новой жизни в Бухаре. Нелегко достался он героям этой книги, которые стали жертвами тонко рассчитанного вражеского заговора. Паутина лжи и клеветы, казалось бы, оплела их прочно.

Но они не пали духом, с честью прошли сквозь все испытания.

Книга обращена главным образом к молодежи, а острый конфликт и занимательный сюжет правдиво отражают картины жизни старой Бухары и борьбу за становление и укрепление Советской власти.

ДЖАЛОЛ ИКРАМИ

1

2

3

4

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

ДЖАЛОЛ ИКРАМИ

ПАУТИНА

повесть

1921 год — первый год новой жизни в Бухаре. Нелегко достался он героям этой книги, которые стали жертвами тонко рассчитанного вражеского заговора. Паутина лжи и клеветы, казалось бы, оплела их прочно.

Но они не пали духом, с честью прошли сквозь все испытания.

Книга обращена главным образом к молодежи, а острый конфликт и занимательный сюжет правдиво отражают картины жизни старой Бухары и борьбу за становление и укрепление Советской власти.

«… Весна в том году пришла поздно.

Она пришла вслед за очень суровой, с невиданными раньше морозами и обильными снегопадами зимой, но потому-то казалась особенно прекрасной.

Дожди, моросившие по ночам, будто омывали все вокруг; город выглядел светлее и наряднее. Днем небо прояснялось, и в его сверкающей лазури с криком резвились ласточки, а на куполах и порталах бесчисленных мечетей и медресе, на выступах, овеянных легендами башен, сидели аисты — птицы, приносящие, по поверью, счастье. Вечерами легкий ветерок приносил в город чудесные запахи полей… Это была первая весна новой жизни, и люди, наконец, вздохнули свободно.

Однако были среди людей и такие, которые ненавидели эту весну и готовились растоптать наконец-то обретенную свободу.

События, о которых мы рассказываем, произошли в одну из тех весенних ночей — через семь месяцев после того, как над воротами бухарского Арка[1] взвился красный флаг революции.

В низком ночном небе клубились черные тучи. Они полыхали огнем, тяжело гремели и порой проливались на землю крупными каплями дождя. Темные улицы Бухары были тихи и безлюдны. Только в квартале Аскар-Би, расположенном в отдаленной северо-западной части города, слышался шум. В центре улицы, над воротами большого дома, горел фонарь. На невысоком глинобитном возвышении — суфе, которое обычно занимал сторож, сидели и неторопливо разговаривали трое мужчин. Из дома доносились громкие голоса, музыка и

слова песни, — хафиз пел протяжно, на манер бухарских «маврича» — выходцев из Мерва. Он пел:

На Бесутун-горе[2] затих ударов гул,

Как будто сладким сном герой Фархад уснул.

За воротами находился крытый проход, который вел в ярко освещенный фонарями и лампами двор, вымощенный жженым кирпичом, поставленным на ребро. Из кухни плыли острые ароматные запахи шашлыка и плова. Просторная мехмон-хона — комната для гостей, с синими стеклами в узких стрельчатых окнах, освещалась двумя большими подвесными лампами. На ковре, вокруг уставленной яствами широкой скатерти-дастархана, сидело пятеро собеседников, а в углу, у входа, аккомпанируя себе на рубобе, пели хафизы.

Хозяином здесь был мужчина средних лет, черноглазый и чернобровый, с длинной узкой бородой и толстой могучей шеей. На нем — легкий шелковый халат без подкладки, брюки-галифе и белая ситцевая рубаха с открытым воротом. Гостеприимно уступив передний почетный угол, он расположился ниже всех остальных гостей.

А на самом видном месте возвышался безбородый, очень толстый мужчина в черном костюме и ослепительно белой рубахе с высоким стоячим воротником. К нему обращались не иначе, как — «Назир эфенди» — «Господин народный комиссар».

Рядом с «Назир эфенди» сидел высокий худощавый мужчина в кокетливо повязанной маленькой чалме, с козлиной бородкой на смуглом лице, с острым, пронизывающим взглядом круглых глаз. Он был одет в длинный белый камзол и ватный халат из знаменитой каршинской алачи. Его называли «ишаном», или просто «Ахрорходжой».

Третий собеседник — мужчина с чисто выбритым лицом, кудрявой шапкой волос, в очках с золотой оправой — расположился у окна и не выпускал изо рта папиросы. На нем был серый костюм, на жилетке поблескивала золотая цепочка часов. «Господин Саиди», реже — «Господин редактор» — так обращались к нему.

И, наконец, за дастарханом сидел еще человек в форме работника милиции, — плотный, короткошеий, в кавказской, из золотистого каракуля папахе, с лихо закрученными пиками усов. Если к нему обращались, то называли, как обычно называют чтецов корана, — «Кори»; и только хозяин звал его просто по имени — «Хамд».

К самому хозяину обращались почтительно: «Мах» дум» — так испокон веков называли сыновей высокопоставленных духовных лиц.

В дореволюционной Бухаре Мухитдин-Махдум был известен своим разгульным и развратным образом жизни, в котором он стремился подражать самому эмиру Саид Алим-хану. И теперь весь сброд, процветавший при эмире, — все головорезы, убийцы, бандиты группировались вокруг него. Сегодня Мухитдин-Махдум собрал своих единомышленников…

…Музыканты кончили играть. Их вежливо, но без особого энтузиазма похвалили. Они, низко кланяясь, вышли из комнаты. По знаку Махдума Хамд запер обе двери, ведущие из мехмон-хоны в прихожую и в соседнюю комнату, затем сел на место и разлил по рюмкам крепкий и душистый конкордский коньяк. Гости подняли тост за здоровье хозяина. Протирая платком очки и близоруко щурясь, господин редактор Саиди оглядел присутствующих.

— Я действительно не понимаю происходящего, уважаемые эфенди, — заговорил он по-турецки. — Какие цепи преследовала Бухарская революция? Возвысить машкобов[3], русских, персюков или… нечто другое?