Пасифик
Шрифт:
Спустя полчаса Франц сообщил: «Подъезжаем». На горизонте уже маячили знакомые очертания стреловидных комплексов «Кроненверк» и вышка радиовещания. По заметённым улицам медленно перемещались шипящие снегоуборочные машины с поднятыми щётками.
— Куда вас подбросить? В центр?
— Шротплац, если не затруднит. Высадите у типографии.
Франц закрутил баранку, выворачивая на объездную. Его чёткий профиль напоминал изображения, выбитые на старых монетах. На новых лидер был изображен в анфас.
— Вы давно знакомы с Кальтом?
— Достаточно
В зеркале заднего вида отражались его глаза, напряженно следящие за движением. Даже странно — мужественное, отлично вылепленное лицо — хоть сейчас на плакат — и мохнатые, длинные, девичьи ресницы. Хаген даже припомнил подходящий плакат — «За чистоту помыслов». Он висел в столовой и служил предметом всеобщего осторожного веселья. Кто-то из младших операторов однажды предположил, что чистота рук подразумевается по умолчанию. После этого плакат перевесили в комнату отдыха, а болтливого оператора куда-то перевели. Техник, изображенный на плакате, мог быть братом-близнецом Франца — тот же ясный, без единой морщинки лоб с зачесанной назад вдохновенной прядью белокурых волос, выраженные скулы, небольшой рот, тот же выдающийся вперёд, с ямочкой, подбородок — признак настойчивой целеустремлённости. Во всех отношениях благонадёжное лицо. Гордость нации. Ресницы вот только подгуляли.
— Я приеду завтра, — сказал Франц. — Не опаздывайте.
— Куда мы отправимся?
— В «Моргенштерн». Я останусь и буду приглядывать за вами.
— Вы тоже оловянный солдатик? — спросил Хаген с любопытством. Франц искоса посмотрел на него:
— Мы все — солдатики. И вы станете. Но прежде он даст выбрать. Все выбирают одно.
— Что именно?
— Узнаете, — сказал Франц. — Не частите. Куда торопиться? Что будет, то и будет.
— Но почему оловянные?
— Шутка. Просто шутка. Не берите в голову.
— У меня нет чувства юмора, — откликнулся Хаген.
Немного помолчал и опять задал вопрос:
— А что за тема с часами? Тоже шутка?
— Ну почему? — возразил Франц, не отрываясь от дороги. — Они же не ходят, верно? В прошлом году была мысль основать лабораторию времени. «Айсцайт»[1]. Вот это шутка. В смысле, название. Её сразу прикрыли. Финансовый отдел.
— И что?
— Ничего. Пользуемся электронными.
— Бред какой-то, — пробормотал Хаген. — Так, значит, мы будем заниматься временем?
— Как же это возможно — заниматься временем? — Франц щёлкнул пальцами. — Время — пшик. Ничто. Будем заниматься тем, чем скажет Кальт. Например, через два дня вы выйдете на Территорию. А я буду следовать за вами, и если вы попытаетесь юлить или сделаете глупость…
— Выстрелите в затылок?
— Перебью позвоночник. Стреляю я отменно. Первый приз на межгородских соревнованиях.
В его голосе чувствовалась симпатия, искреннее дружелюбие. И он совершенно не шутил.
— А, — сказал Хаген. — Вот и конкретика.
— Конкретика — номер позвонка. Есть несколько вариантов. Назвать?
— Не стоит.
Франц усмехнулся, протянул
— Тогда до скорого.
В отделе Байдена рукопожатия не прижились. Хаген скованно кивнул, коснулся кожаной перчатки и вылез из машины, вдыхая полной грудью всё ещё свежий морозный воздух.
***
В комнате ничего не изменилось, но появился затхлый запашок. Такой рано или поздно обязательно заводится в старых, непроветриваемых помещениях. Хаген сбросил куртку — на пол, поспешно разулся. Поколебавшись, сорвал с себя чужую рубашку, комком бросил в угол.
Дома. Один. Наконец-то.
И всё, как прежде.
К чемоданчику на столе он приблизился мелкими шажками, затаив дыхание, с чувством благоговейного восторга и невероятного обессиливающего страха. Руки тряслись всё сильнее. Ему пришлось прерваться, перевести дух, обхватив себя за плечи. «Это нелепо», — произнёс он вслух, но слова пропали, растворились в спёртой атмосфере комнаты. И всё же это было его место, его берлога, его явка. «Я дурак, — бормотал он, по очереди вставляя штекеры в тускло отсвечивающие гнёзда. — Дурак, дурак, но, господи, пусть она заработает! Пожалуйста, пусть! Ради бога! Ради всего святого!»
Губы выталкивали невнятицу, пока он колдовал над чемоданчиком, подкручивая там, подвинчивая здесь. «Парю над рацией с воздушной грацией». Из груди вырвался истеричный смешок. «Сейчас я получу разрыв сердца», — подумал он в приступе трезвомыслия. Он уже видел, как это будет — распахнутая настежь дверь, бесцеремонные люди из службы безопасности и вызванный наспех начальник. Замершая в стыдливом молчании комната. Распахнутый зев чемоданчика. И он сам — скорчившееся на полу тело, безнадёжно мёртвое, стылая коряга, окостеневшая от отчаяния.
Нет-нет!
— База, — прокаркал он в окошечко микрофона. — Раз, раз. Раз. Вызываю базу. База, как слышно?
Ничего. Лишь тихий, едва уловимый тонкий звук, прерывающийся зуммер на фоне шепчущихся голосов.
— База! — он прочистил горло. — Как слышно? Ответьте! Меня слышно?
Шипение и скрежет. Эхо звёзд. Азбука Морзе.
Ничего.
Ничего.
Он схватился за волосы, загибаясь от острой нутряной боли, и тут пришёл Голос.
— Юрген? — спросил Голос. — Юрген, вы здесь? Вы на связи? Юрген, вы меня слышите?
— Чёрт бы вас побрал! — прохрипел Хаген, едва не плача от облегчения. — Какого чёрта вы там делаете? Слышно? Меня слышно?
— Не волнуйтесь, — звук то усиливался, то отдалялся, затухая, но это был голос, голос Инженера, хотя звучал он как-то иначе — тише и глуше. Таким голосом говорят старики, пытаясь докричаться до остального мира.
— Юрген, это вы? Вы один?
— Нас легион, — он заставил себя отодвинуться от микрофона и сел на трясущиеся руки, чтобы ненароком чего-нибудь не повредить. — Что за дурацкие вопросы? Один. Ну, конечно, я один! Один как перст. И вы. Что с вами случилось?