Пасифик
Шрифт:
— Из подвала. Полигон у нас тоже свой.
— Вы распороли ей живот!
— А вы заткнули его волшебной губкой-гемостатиком кретина Петри. Как жаль, что чуда не произошло. И знаете что — оно не произойдёт и в следующий раз, когда Кройцер потребует повторить.
— И вы повторите?
— Разумеется. Лохматая обезьяна получит свою наглядность, а я — новое оборудование. В принципе, новый гемостатик неплох. Если, конечно, не приписывать ему мистических свойств. Всё дело в том, что кое-кто нуждается в экстирпации воображения…
Стиснув отяжелевшие
— Сидеть! — скомандовал Кальт. Металлический голос щёлкнул Хагена как кнутом. Мышцы расслабились, и он упал в кресло, дрожа от бессилия и омерзения.
— Свой пистолет получите у Франца. Позже. Когда вас немного отпустит. Что вы приняли?
— Идите к чёрту!
— Что вы приняли? Не тратьте моё время! «Энергепилле»? «ФортеТанц»? «Реадапт»?
— Да.
— Сколько?
— Две.
— Две дозы? Вряд ли. Хотя в сочетании… ну да, — уголок рта дёрнулся вверх. — Небольшая, но досадная накладка. А кто же знал. Интересный поворот…
Тяжело дыша, Хаген смотрел, как сближаются и отталкиваются стены, колеблется потолок с россыпью мелких звёзд. Вся комната содрогалась в замедленной перистальтике, а в центре её, подобравшись — никаких уже нога на ногу — сидел белый страшный человек со льдистыми глазами.
— Чем вы меня накачали?
— Ничем, что могло бы вам повредить. Я гляжу, вы тоже знаете толк в экспериментах. Или то была идея игромастера? В принципе, неглупо. Рискованно, но неглупо. Но что прикажете теперь с вами делать? Вы же сплошное облако неопределённости.
Он опять откинулся в кресле, слегка покачивая ногой в узком кожаном ботинке. Хаген закрыл глаза. Если бы было возможно, он закрылся бы весь — простынёй или покрывалом, чтобы ни движением, ни звуком не выдать ни одной из хаотичных мыслей, что настойчиво бомбардировали мозг. Что делать? Бежать? Куда? Вся эта морально устаревшая, скудно-официальная обстановка была фальшивкой, бутафорией. Под мерцающими стенными панелями скрывались сложные системы слежения, их фасетчатые камеры разбивали происходящее на мельчайшие осколки, чтобы белые люди с внимательными глазами могли подвергнуть их вдумчивому анализу, прежде чем наступить каблуком и растереть фрагменты в стеклянное крошево.
Бежать нельзя. Некуда. И душно.
Он облизнул пересохшие губы.
— Пить? — тихо спросил Кальт. — Алкоголь, конечно, исключим. Только вода.
Откликнувшись на неслышный зов, в кабинет осторожно вступила хорошенькая румяная медсестра с подносом, на котором подрагивал в такт шагам высокий бокал, наполненный лишь наполовину. Хаген отвернулся, и она поставила поднос на журнальный столик.
Вслед за медсестрой появился Франц. Не переступая порога, он показал какой-то крошечный предмет и сразу сжал его в кулаке. Затем так же бесшумно исчез, пропустив перед собой девушку с подносом. Их слаженные движения напоминали хорошо отрепетированный танец.
Зингшпиль. Оперетка.
Сволочь,
— Не глупите, — сказал Кальт. — Возьмите стакан. Обычная вода, как я и обещал.
— Я вам не верю, — сказал Хаген.
Почти все карты были вскрыты. За каждым движением наблюдали, но хуже всего было то, что стены колыхались в такт биению пульса и то же самое делал потолок. Комнатное сердцебиение. Глупо и противно.
— И очень зря. Но вопрос в другом — насколько можно верить вам? Вы в курсе, что с обратной стороны воротника вашей рубашки был приклеен «жучок»? Клипса-микронаушник. Вижу — не в курсе. Выпейте воды!
— Клипса?
— Изящная вещица. Произведение искусства. Виллем передавал привет?
— Кто?
— Байден, Байден, игромастер. Он к вам прикасался? Поправлял одежду? Меня всегда восхищала его целеустремлённость, порой доходящая до навязчивости. Любопытство при полном отсутствии любознательности. Есть люди, которым суждено весь свой век подглядывать в замочную скважину. А ведь он чрезвычайно рисковал — вами. Я, знаете ли, весьма неприязненно отношусь к попыткам вторжения в мои дела и интимные зоны.
— Мне не нужны ваши зоны, — сказал Хаген устало. — И дела. Мне ничего от вас не нужно.
— К сожалению, не могу ответить взаимностью, — серьёзно сказал Кальт. — К тому же вы ошибаетесь. Хорошо. Этот вопрос мы решили и можем двигаться дальше.
«Двигаться, — подумал Хаген. — А как это — двигаться?» Внезапно нахлынувшее оцепенение никак не желало проходить, однако стены почти перестали качаться — добрый знак. Он всё-таки сделал глоток. По вкусу обычная вода, прохладная, даже без привкуса железа, который давали изношенные водопроводные сети Траума. Своя система очистки. Свой полигон. «Тебя бы на полигон, сволочь!» — да, мысли, определённо, текли бодрее, хотя за их качество он бы не поручился.
Терапист сидел неподвижно, молча, слившись с бежевой спинкой кресла, с геометрическим узором тяжелых, плотных штор. Хаген перевёл взгляд на книжные полки. Он давно не видел книг — только справочники и брошюры из серии «Техно-раса» и «Единство». Свободное пространство перед книжными корешками занимали какие-то предметы. Самый крупный представлял собой макет городского здания, показавшегося смутно знакомым. Он прищурился. Вне всякого сомнения — Ратуша, её остроугольная крыша, башенка, часы с глянцевым циферблатом. Глянец-леденец. Хаген сглотнул. В горле по-прежнему было сухо.
— Который час?
— Почти полдень. Открыть окно?
— Да, пожалуйста.
Штора медленно поползла вверх. Белый дрожащий свет ворвался в комнату, и стало ясно, что метель не унялась, а напротив, разгулялась до неистовства.
Тяжёлые хлопья превратились в ледяную крупку. Ветер подхватывал её горстями и бросал на стекло. Нулевая видимость. Любой транспорт, отважившийся покинуть подземный гараж, в два счёта оказался бы погребённым.
— Я не могу уйти, — произнес Хаген словно про себя.