Пасхальные яйца
Шрифт:
ЖАЛОСТЬ
По телевизору передали сообщение, что жена Горбачева Раиса Максимовна тяжело захворала. Лечить увезли ее за границу. Видно, у нас не нашлось хороших докторов. Да и откуда им взяться? Платят медицинским работникам сущие гроши, они потому не о больных пекутся, а о том, как бы выкрутиться, как бы семью прокормить. Весной ездила баба Маня в районную больницу. Тогда она впервые себя плохо почувствовала, слабеть стала, и голова часто кружилась. Ну и что та поездка дала? Два дня только потеряла. Попервоначалу анализы заставили сдать. Результаты — на следующий день. Хорошо, Катерина Семенова, подруга молодости, приютила, а то б домой за пятьдесят километров возвращаться,
«Кровь у вас плохая, бабушка. А чтоб поправить ее, дорогие лекарства требуются, вам не потянуть такие расходы. Да у нас и нету нужных вам лекарств. И в области, знаю, — тоже. Если сильные боли донимать будут, принимайте анальгин, и снотворное я вам выпишу. Вы сказали, вам шестьдесят семь, так в этом возрасте, дорогая, на помощь медицины особо и нечего рассчитывать». Утешила, называется.
И май, и июнь, и июль баба Маня еще копошилась. Грядочки под морковку, свеколку и огурчики сама вскопала, а под картошку две сотки Андрей Валенок своим малым тракторочком обработал. Хороший он человек, ничего с нее не взял. Лето жаркое выдалось, огурцы рано уродились. Кадушку их успела засолить, а в Ильин день слегла. Поначалу еще кое-как до уборной доползала, а тут второй день и пяти шагов сделать не может. Пришлось ведро помойное для нужды приспособить. Сегодня стала с него вставать, а в голове помутилось, упала и ведро то опрокинула. Так в луже вонючей с час, наверное, и провалялась. От стыда все слезы выплакала, а сил подняться — нет. Серафима, соседка, вечером, как обычно, зашла, ни словом не попрекнула за такую срамоту, бачок воды быстренько вскипятила, обмыла ее, переодела в чистое, и пол вымыла, да еще сбегала полыни нарвала, протерла половицы той полынью, чтоб запах нехороший перебить.
Потом заставила чашку козьего молока выпить — это ей в подарок. Татьяна Вахромеева двухлитровую банку переслала, она козочек держит. Самая удойная — Розка, до трех литров дает. Ну, а может, прихвастывает Татьяна. У каждой женщины в их Новых Выселках свой предмет гордости. У Татьяны — Розка. У Серафимы — сирень в палисаднике, такой пушистой и пахучей во всей округе нет. Наташа Молчунья знает лекарственные способности разных трав, про нее даже в газетке районной писали. А бабе Мане лучше всех в деревне соленые огурцы удаются. Секрет простой — женщины на колодезной воде их делают, а она не ленилась за два километра сходить в Дальнюю рощу за родниковой. Только нынешний засол у нее не на родниковой. Захворала. Вот и весь ответ. Сколько она протянет, одному Богу известно, но если не на поминки, то уж к сороковому дню напитают огурчики духа укропного, смородинового и чесночного, от дубового листа крепости наберут. Которые придут проводить ее выпьют по первому стакану, закусят, и кто-нибудь из мужиков скажет: «Ох, искусница была баба Маня огурцы солить, ядреные, хрусткие, а енти что-то не в той плепорции». А Серафима, добрая душа, смягчит упрек справедливый: «Не под то настроение выпиваем, вот они и не в сладость».
Представила баба Маня эту грустную картину, и слезы полились из глаз.
— Чего это ты разнюнилась?! — строго прикрикнула соседка. — Мысли невеселые в голове не держи! Расскажи-ка лучше, что в мире делается, что там по ящику передавали?
Серафима перед тем, как на работу бежать — подфартило ей, три месяца назад устроилась на кирпичный завод в соседней Ольховке — заскочит к бабе Мане, поставит на тумбочку у изголовья чего пожевать-попить, телевизор обязательно включит, чтоб не скучала, значит, больная. Самой-то теперь не до телевизора. Это раньше на кирпичном заводе работа была, как Андрей Валенок определяет, не бей лежачего — сплошные перекуры с дремотой или пьянкой. Теперь там хозяин — Юрка Свининников, бывший районный комсомольский секретарь. Только не Юрка он уже, а Юрий Михайлович. А еще любит, усмехалась Серафима, чтоб величали его «господин директор». Суровый оказался парень. Как завод откупил, первым делом разогнал всю пьянь, а нанял женщин, да не молодых — у тех гулянки на уме или дети малые, а кто уже к пенсии приближается, той же Серафиме пятьдесят четыре — они и совестливее и безответнее. Прикажет директор — и десять часов отпашут и в выходной придут без всяких
— Чего притихла? — легонько потормошила ее за плечо Серафима. — Спрашиваю, какие новости по телевизору? Грозились пенсию повысить, не было еще указа?
— Вроде не объявляли. Да я вполглаза смотрела, вполуха слушала, — виновато ответила баба Маня. — Все больше дремала, а потом, ишь, опозорилась. Помирать мне надо, подружка.
— Ты эти разговоры брось! — по-настоящему рассерчала Серафима. — На тот свет всегда успеем. Я тут по дороге Наташку Молчунью встретила, рассказала ей про твою хворь, она обещалась чай тебе целительный наладить из двенадцати трав. Недельку-другую, говорит, попьешь, и силы вернутся. А еще Андрей Валенок послезавтра в область собирается, так я накажу, чтоб в аптеку зашел и утку тебе купил.
— Какую такую утку? — не поняла баба Маня.
— Посудина специальная для лежачих больных, — объяснила соседка. — С ней тебе сподручнее будет, чем на ведерко-то ходить.
— Ты уж меня перед мужиком совсем опозоришь, — засмущалась баба Маня.
— Ничего позорного в том нет. Хворь, она стыдные дела извиняет, — наставительно произнесла Серафима и принялась расхваливать ту самую утку, как, мол, удобно ею пользоваться, и сокрушалась, что раньше про нее не сообразила. А потом, уж домой собралась, подошла телевизор выключить и вспомнила про свой вопрос первый.
— Так что там, баба Маня, в мире делается? Ты у меня теперь вроде политинформатора. Я от работы так устаю, что свой ящик и включать перестала. А у Пашки моего, сама знаешь, кроме водки, ни к чему другому интереса нету.
— Что углядела, так ничего хорошего, — сокрушенно сказала баба Маня. — Засуха урожай уполовинила, да к тому ж бензина для комбайнов не хватает. В Дагестане сущая война начинается. В Индии, кажется, поезда столкнулись, много народа погибло и покалечилось… Да, о главной-то новости чуть не забыла: у Горбачева, который раньше у нас верховодил, жена тяжело захворала. За границей лечится. Он при ней неотступно. Переживает.
— Ой, напасть-то какая! — всплеснула руками Серафима. — Ой, горюшко! Ой, как жалко бедную! Наши бабы не больно ее жаловали, а мне она очень даже нравилась. Тоненькая, аккуратненькая, и голосок, как у горлинки. Помнишь, у Хрущева жена была обличьем чисто наша деревенская баба, такую по заграницам не повозишь. А Раису Максимовну не совестно было миру показать. Горбачев ее всюду с собой брал. Так понимаю, шибко гордился ею.
— И мне ее страсть как жалко! — вздохнула баба Маня. — За что ей такие мучения? Одно женщину должно утешать, что муж рядом, поддерживает любовью своей. В одиночестве болеть — ой, не сладко!
— Почему это в одиночестве? — обиделась Серафима. — А мой догляд ты в расчет не берешь?
— Да что ты, Серафима! Я тебе век благодарна буду, — поспешила заверить соседку баба Маня. — Я ж о мужниной ласке сказала. Был бы рядом сейчас мой Иван, мне куда легче было б.
— Да, Иван Савельевич уважительно к тебе относился, — подтвердила Серафима и добавила сокрушенно. — А вот мой Павел, заболей я, так и стакана воды не подаст.
Повздыхали еще обе, поохали, припомнили всякие пакости, которые терпят женщины от мужиков деревенских бесчувственных, Михаила Сергеевича похвалили за супружескую преданность. Считай, полчаса проговорили. И разговор этот был не в тягость бабе Мане. Видать, козье молочко сил прибавило.
На следующий день, когда Серафима с работы зашла, чуть не с порога вопрос: как здоровье Раисы Максимовны?
На заводе, сообщила, только о ней и толкуют. Кто раньше и попрекал ее, что, мол, цацу из себя строит, и те смягчились. Женщины, они хоть и любят косточки другим перемыть, а сердцем отходчивы.
— Состояние у нее по-прежнему тяжелое, — с искренней печалью в голосе сказала баба Маня. — Как болезнь называется, я не запомнила, а только кровь у Раисы Максимовны испорченная. Вроде моей. Меня-то, я так посчитала, это Чернобыль достал.