Партнер для танго
Шрифт:
Она вздрогнула. Она что — тоже раб? Взбунтовавшийся, да? Но не слишком ли часто ее начали ставить на колени? Не в буквальном смысле, но по сути.
Ирина проскочила мимо певца, опасаясь услышать что-то еще более жалостное. А то расплачется!
Внезапно ей вспомнилось лицо попутчика в поезде. Оно, как круглое солнце, наехало на острое бородатое лицо Кирилла. Плотно закрыло его. И, как бывает, стоило вспомнить лицо, и тотчас возникли те ощущения: горячий чай, тепло, легкое покачивание вагона.
Ей стало тепло. Эскалатор, кативший ее вверх,
Стоишь и стой, приказала она себе. Успокойся. Уже хорошо, что сегодня не на шпильках, иначе пришлось бы замереть на цыпочках, а то каблук увяз бы в рифленке.
Ирина впилась пальцами в черную ленту поручня, будто проверяла на податливость.
Что ж, у нее хватало ума не жить как все. Но не хватает денег, чтобы жить как немногие? Пока не хватает. Но пока — это ведь не значит — всегда.
21
— Понятное дело, — ворчал Антон, — первый день после перевода часов на зимнее время. Не надо иметь медицинского образования, чтобы увидеть, насколько неуправляемыми становятся люди уже на завтра.
Действительно, думал он, по радио и по телевидению специалисты с ученой окаменелостью на лице, которую нельзя растопить ничем, разве что обтесать с помощью особого инструмента, уверяют сограждан, будто это пустяки. Но пробки, но аварии, но сердечные приступы и скоропостижные смерти — почему?
Мог ли он подумать, что такая пробка иногда исполняет роль самой настоящей? Которая закупоривает сосуд прежней жизни или, напротив, открывает его для новой?
Антон медленно катил по бульвару, останавливаясь, изумленно рассматривая прочищенные старинные фасады, барельефы на них. У старинных скульптур, заметил он, правильные, не обкусанные временем носы. Даже арки, в которые прежде в это время суток входили с опаской, манили таинственным уютом — выкрашенные, освещенные фонарями.
Он чувствовал, как изнутри поднимается что-то похожее на радость, вытесняя вялое, безысходное раздражение. Полезно иногда притормозить в забеге по жизни, посмотреть по сторонам, подумать.
Он уже собрался поразмышлять о чем-то вселенском, например о перенаселенности земли, Москвы, центра города, но вдруг увидел, что зеленая козявка, рожденная в Японии, тараща круглые испуганные глаза, начала медленно сползать с тротуара в толпу машин. Антон резко повернул руль вправо, нацелившись на освободившееся место. Руки раньше головы догадались, что делать. Не рулить, не играть в игру не-задень-чужой-бочок. Надо встать на обочину и переждать.
Антон втиснулся между двумя джипами, выключил двигатель. На самом деле, если вот так ехать до самого дома, как сейчас, он доберется к себе на Пасечную улицу к десяти вечера, не раньше. Мог бы сообразить, что пересекать центр неразумно. Но его привычный разум остался там, откуда он сейчас ехал.
Антон вспомнил, где был, лицо расплылось в улыбке. Водитель «десятки», заглянув в окно его машины, вытаращил глаза — в пробках не часто улыбаются.
Все еще не гася улыбку, Антон толкнул
Он усмехнулся. Нет, не с женщиной. С женщиной у камина сидят недолго, только до того момента, когда сам готов согревать ее.
Он хмыкнул.
У камина он сидел с Петром, который стал его товарищем по страсти. Клуб любителей ездовых собак «Хаскер» работал бойко. Они уже прокатились в упряжках под Звенигородом.
Антон посмотрел вперед, пытаясь сообразить, как ему пробраться на другую сторону улицы сквозь толпу машин на перекрестке. Взгляд ухватил что-то, от чего его сердце отозвалось теплым толчком. На огромном рекламном щите красовались они, милые его сердцу хаски. Три сразу.
Он остановился, не обращая внимания на сигнал зеленой «козявки», чье место он только что занял. И только когда бампер уперся под колени, оглянулся. Антон увидел ужас на девчоночьем лице. Она хотела проехать, но боялась задеть и, кажется… задела?
Антон снова отвернулся, отступив на два шага, а «козявка», не веря собственной удаче ничего не случилось, — продернулась метров на пять вперед.
Антон смотрел на рекламный щит. Три хаски, остроухие ездовые собачки, улыбались ему. Он устремился к ним, не торопясь, любуясь, вспоминая шерстяное тепло шеи, которую обнимал. Их жесткие ушки, которые слышали то, чего не дано услышать никому. Он рассматривал их лапы, которые могли бежать по снегу и льду, играючи тащить за собой нарты.
Антон дошел до столба, на котором крепился щит. Подсветка сделана мягко, влекуще. Пачка сигарет в левом углу его не раздражала. Он не курил никогда. Хаски — тоже.
Огляделся. Ого, да он перед кинотеатром «Художественный». Сто лет не был в кино. Посмотрел на поток машин: он все тот же, безнадежный, непробиваемый. А почему не пойти в кино? Не пересидеть пробки? Его зазывала американская комедия.
Антон сидел в полупустом зале, развалившись в кресле. Как мальчишка, хрустел жареной кукурузой из буфета. Смеялся, хохотал, чувствовал себя по-новому хорошо в старом кинотеатре.
Вышел на улицу и не узнал ее. Казалось, все огоньки с дороги переселились в лампочки на проводах, обвивавших деревья и кусты. Дорога манила — свободой. Антон пошел к своему серому «Гетцу», чтобы эту свободу не упустить.
Теперь, когда перед ним не маячили красные уголья задних фонарей, мысли не спотыкались. Хаски все так же улыбались со щита. Женщины — тоже. С соседнего щита, с бриллиантами.
Хаски… Женщины… Женщины-хаски.
Ох! Он остановился. Снова увидел длинный коридор, солнечный свет, женщину в сером костюме с острыми уголками воротника.