Партия в преферанс
Шрифт:
— Слушай, а куда мы идем? — очнулся Колька, когда они не свернули направо к Родоманову.
— В Степаники.
Николай остановился.
— Зачем?
— Там моя двоюродная бабка живет, переночуем у нее, дальше видно будет.
— А она нас не погонит? Сейчас почти три часа ночи, — Николай посветил фонариком на часы.
— Погонит, не погонит, а деваться все равно некуда, — рассудительно сказала Вера.
Деревенька Степаники была небольшая. В свое время её, как и Ежовку, хотели ликвидировать, но, видно, что-то помешало. Степаники
Бабка Матрена, Верина родственница, встретила их радушно. Она даже не сильно удивилась, пришли гости в четвертом часу утра, значит, так получилось.
Николай лежал на матрасе, набытом пахучим сеном, и думал о том, что произошло с ним в эту ночь. Мистика, не мистика, а по башке его все-таки кто-то шарахнул. Уже проваливаясь в сон, он вспомнил о золотой монете, которая должна находиться в его кошельке. Вот оно, его доказательство! И как забыл про нее? Он спрятал её ещё там, дома. Завтра покажет николаевский червонец Вере, уж тогда она не сможет сказать, что он все придумал.
— …Да я верю тебе, верю, что были монеты, ты не понял меня, — Вера осторожно подбирала слова. — Сохранились ли они там до сих пор, вот в чем вопрос?
— Я уже и сам ничего не понимаю, — признался Николай. — Но ведь кто-то напал на меня сегодня ночью!
Раньше он никогда не задумывался о том, кто же на самом деле стукнул его по голове в первый раз. Славик говорил, что это Мишка Шатун, больше некому, утверждал он. А в самом деле — кто? Когда они с Доронькиным отправились на Выселки на поиски клада, Пимен с год как умер, в доме не жили. Кому было шляться там по ночам, как не Шатуну?..
Николай потер правый висок.
— Болит? — Вера смотрела на него.
Раньше чужое сочувствие выводило из себя, он становился дерзким, неуправляемым. Сейчас просто понял, что за него переживают.
— Не очень.
— Сейчас попрошу бабку Матрену освежающей травки заварить, — Вера встала.
Они сидели на ступеньках крыльца. Недалеко росла раскидистая яблоня, её ветки согнулись под тяжестью плодов. Несколько сбитых ветром сочных здоровых яблок валялось рядом.
— Подожди с травкой, — остановил её Николай. — Я все думаю про это завещание…
— И что? — осторожно спросила Вера.
— Понимаешь, странно все. У меня полный сумбур в голове, мыслей крутится много, а ухватить ни одну не могу. Кажется, что упускаю что-то очень важное.
— Коля, — Вера подняла с земли несколько яблок и положила их на крыльцо, — не думай про завещание, оно тебя только сбивает. Расскажи все с самого начала.
И он рассказал, не так, как вчера утром, перескакивая с пятого на десятое. Он говорил долго и подробно. Когда дошел до игры в преферанс, Вера остановила его.
— Считаешь, что партнеры поняли тебя правильно и стали следить за тобой?
— Уверен в этом.
— Давай пока оставим их в покое. Славик все сообразил, потому что вы вместе на Выселки лазили. Вадиму сам рассказал эту историю ещё когда в институте учился. Я правильно понимаю?
— Правильно.
— Ну,
— Он всю жизнь у Доронькина на побегушках.
— Икону и план, где указано место клада, у тебя украли.
Колька кивнул. Впервые на эту историю он взглянул как бы со стороны. Рассказанная вслух, она приобретала некие новые черты.
— Мне кажется, прежде всего надо отделить прошлое от настоящего. Давай вернемся в 65-й год, ведь это именно тогда случилось?
— Да, а в 64-м умер Пимен. Или в 63-м, — задумался Першин и взял из рук Веры одно яблоко. — Помню, все говорили, что дом на Выселках год стоит без хозяина.
— А куда семейство Пимена к тому времени делось?
Колька замер и перестал жевать яблоко.
— Удивительно, но тот же вопрос приходил в голову и мне! — воскликнул он. — Я ведь и у твоей матери хотел то же самое спросить.
Вера вздохнула. Мать до самой смерти находилась в полном сознании. «Доченька, пусть у тебя все хорошо будет…» Они понимала, что умрет, хотя никто не говорил ей об этом. Понимала и молчала, только о ней, Вере, беспокоилась.
Они сидели и слушали, как падают на землю спелые яблоки.
— Надо же, до яблочного Спаса далеко, а они падают и падают. И что бабка Матрена будет с такой прорвой яблок делать? — вздохнула Вера и вдруг встрепенулась. — Слушай, давай у бабушки спросим, ведь она наверняка что-нибудь слышала, деревни-то стояли совсем рядом.
Бабка Матрена явилась с кринкой молока.
— Хоть молочка попей, — обратилась она к Кольке, а то совсем ничего не ел утром.
Услыхав про Пимена, она пожевала деснами сухие губы.
— Вона вы про что… — если старушка и удивилась, то вида не показала. Видимо, в таком возрасте многому перестаешь удивляться.
— Бабуль, ты слыхала про них что или нет? — продолжала допытываться Вера. Живы они?
— Шшто им сделается, живы, — прошепелявила бабка Матрена.
Николай с Верой переглянулись.
— А живут где?
— Здесь и живут, в Степаниках.
Оказывается, после того, как умер Пимен, Гришку определили в сумасшедший дом.
— Больно колобродил много. А девок Глафира сразу к себе забрала, дом у сельсовета откупила и забрала. Сказывают, батька, Пимен старый, Глафире деньги оставил. А так — откуда у неё такие тышши? Домина-то вон какой, как корабль стоит.
Николай онемел от изумления, до сих пор не веря в то, что услышал.
— Как в Ежовке на отшибе жили, так и здесь, — продолжала говорить бабка Матрена. — Полина, старшая, да-авно умерла, а Гришка с Манькой здесь. Гришка умом совсем плохой, да он и был сроду такой, его больше в дурдоме держали. Сейчас плохого про него не скажу, смирный стал, а раньше того и гляди, учудит чего. Манька, сестра его, ничего, работящая, за коровой ходит. Глафира старая, все забывает, говорят, из ума выжила, а с виду посмотреть — крепкая еще, у них в роду подолгу живут. Я её давно не видела, наши, деревенские, сказывали.