Париж
Шрифт:
– Я не стану возражать.
– Вы поцеловали ее. Любой мог сделать то же самое. Поэтому-то молодых девушек не оставляют одних.
– Ничего неуважительного в моих действиях не было, уверяю вас.
– Разумеется, не было. Мы знаем, что вы порядочный человек. Мой брат Марк, которого мы все любим, не такой. Его семья осознает это, и вы, я уверен, тоже. Более того, мои родители надеялись, что вы окажете благотворное влияние на Марка. Но скажите мне, Хэдли, каковы ваши намерения? Вы хотите жениться на моей сестре?
– Об этом я еще не думал, – честно ответил
– Хэдли, вы нам очень нравитесь, – провозгласил Жерар. – Но вам никак нельзя жениться на Мари. Об этом не может быть и речи. Подумайте сами. Вы собираетесь вернуться в Америку. Неужели вы готовы оторвать Мари от ее семьи? Будет ли она там счастлива? Мои родители не одобрят этого брака, и я тоже категорически против – по причинам, которые назвал. И, кроме того, вы протестант, Мари – католичка. Вы планируете перейти в нашу веру? Потому что она в любом случае останется в лоне своей Церкви. – И на этом Жерар решил поставить точку. – Вы считаете, Мари влюблена в вас? – лишь спросил он, высаживая Хэдли.
– Мне это неизвестно.
– Мне тоже. Но если влюблена, то лучшее, что вы можете для нее сделать, – это оставить в покое. Не возбуждайте надежд, которым не суждено сбыться, – это жестоко.
Поднимаясь в свою квартиру, Хэдли думал, что в словах несимпатичного ему Жерара есть довольная большая доля истины.
Решение он принял быстро, уже на следующий день. Ход его рассуждений был прост: с профессиональной точки зрения цель его пребывания во Франции достигнута. Ничто не мешает ему вернуться в Америку и приступать к устройству своей жизни.
При иных обстоятельствах, думал он, можно было бы задержаться, подольше побыть в обществе Мари. Кто знает, может, он и вправду сделал бы ей предложение. Мысль о возможности жить в Европе и проводить лето во Франции была заманчива.
Но если их заведомо ждет упорное сопротивление семьи, то какой в этом смысл? Для разумного и порядочного человека выход был только один.
Продумав все, он послал отцу телеграмму и пошел к Марку:
– Мой отец болен. Я должен немедленно возвратиться в Америку.
– Дорогой Хэдли, мы только что начали привыкать к тебе! Я в отчаянии.
– Мне не хочется уезжать, но… Ничего не поделаешь.
Потом он нанес визит Мари и ее родителям.
У Жюля и его жены не было оснований ставить под сомнение объявленную причину внезапного отъезда, и они взяли с Фрэнка обещание сразу возобновить знакомство, если он когда-либо вновь окажется в Париже.
– А если вы соберетесь в Америку, – сказал он в ответ, – мои родители и я будем счастливы принять вас у себя.
– Если мы поедем туда, мой дорогой Хэдли, вы узнаете об этом первым, – заверил его Жюль.
Разговор с Мари не был столь же легким.
– Это из-за меня вы уезжаете, да? – сразу спросила она.
– Нет, вовсе нет.
– Что наговорил вам Жерар?
– Ничего особенного. Он был весьма дружелюбен. Но тем не менее он стремится уберечь вашу репутацию, и это его
– Ваш отец правда болен?
– Боюсь, это так.
– Вы вернетесь, когда он выздоровеет?
– Я не думал еще ни о чем, кроме того, что нужно как можно быстрее оказаться рядом с ним.
– Прощайте, Хэдли. – Она кивнула и протянула ему руку.
После его ухода Мари сказала родителям, что хочет немного отдохнуть. Потом она закрыла дверь в свою комнату, беззвучно заперла ее на ключ, уткнулась лицом в подушку, чтобы никто ничего не услышал, и рыдала целый час. Она знала, что потеряла Хэдли навсегда.
Через два дня она отправилась на семейный виноградник, чтобы принять участие в сборе урожая.
Миновала неделя после ее возвращения в Париж, когда к Жюлю Бланшару явился с визитом Джеймс Фокс.
– Я пришел по личному вопросу, – объяснил он.
– Мой дорогой Фокс, что я могу сделать для вас?
– Я должен сказать одну вещь, которая вам может не понравиться. Я очень люблю Мари и хочу просить вашего разрешения уведомить ее о моих чувствах.
– Она догадывается о них?
– Насколько я могу судить, нет. Вы первый, кому я открылся.
– Вы поступили благоразумно. Но я не удивляюсь этому. Давно ли вы любите ее?
– С того момента, как встретил ее. Это была любовь с первого взгляда. Но с тех пор я хорошо узнал ее и полюбил еще сильнее за душевные качества и ум. А иначе я не стоял бы сейчас перед вами, прося ее руки.
Жюль подумал над его словами:
– Фокс, вы нам симпатичны, и, по-моему, из вас выйдет очень хороший муж. Я не знаю, что скажет Мари относительно вашего предложения, а это решение принимать только ей.
– Меньше всего я хотел бы жениться на женщине, которая не желает видеть меня своим мужем.
– Конечно. Но должен предупредить, что даже в случае обоюдности ваших чувств остается проблема вероисповедания.
– Для меня это тоже проблема. На эту тему я имел долгую беседу с отцом, который желал бы, чтобы я женился на протестантке.
– Да. Об этом я и говорю.
– Однако мой отец – реалист, и, понимая силу моих чувств, он предложил выход. Очень надеюсь, что вас он не шокирует, так как для меня это единственный шанс жениться, не причиняя горя своей семье.
– Слушаю вас.
– После свадьбы я останусь протестантом, а моя жена останется католичкой.
– Это допустимо. Но что будет с детьми? Их вероисповедание не менее важно.
– Во Франции общество преимущественно католическое. В Англии же люди обычно принадлежат к Англиканской церкви, и, если говорить честно, многие до сих пор с подозрением относятся к католикам. Поэтому мой отец предлагает следующее: пока мы живем во Франции, а это продлится некоторое количество лет, дети будут воспитываться в католической вере. Однако, если впоследствии интересы фирмы потребуют моего присутствия в Лондоне, тогда вся семья будет ходить в англиканскую церковь. Так вышло, что ближайший к нашему дому храм – это так называемая высокая церковь, которую католики порой принимают за свою.