Парадоксы мистера Понда
Шрифт:
– Порой я гадаю, не лучше ли было, когда картины видели в огне, а не в кино.
Сэр Хьюберт Уоттон сердито заметил, что коптящий очаг в обшарпанном зале ожидания - не тот огонь, в котором ему хотелось бы искать картинки.
– Огненные картинки - как облачные, - продолжал м-р Понд.– Они достаточно недовершенные, чтобы воображение довершило их. Ну и потом, добавил он, бодро шуруя в очаге, - можно шевелить угли кочергой и смотреть, что получится. Если вы проткнете палкой экран, потому что вам не нравится физиономия звезды, будет много неприятностей.
Дайер, который во
– Я останусь на платформе, - сказал он.– Если надо, я на ней останусь на всю ночь. Это моя работа. А вы ступайте поешьте. Там посмотрим, может, и я схожу попозже.
О поездах не думайте, о них позабочусь я. Во всяком случае, я буду там сразу; если возникнет опасность.
Его последние слова потонули в шуме и грохоте приближающегося поезда. Они втроем осмотрели почтовые тюки, ящики и упаковки, вываленные на платформу. Затем Уоттон, человек привычки, почувствовал, что уж очень голоден, и быстро поддался увещеваниям Дайера. Они с Пондом наскоро съели скудный обед, но все равно им пришлось ускорить шаг, когда они возвращались, ибо поезд, по-видимому, пыхтя, трогался со станции. Когда же они достигли своего компаньона, платформа уже опустела.
– Все в целости, - удовлетворенно сказал Дайер.– Я осмотрел все ящики и вещи в вагоне, никто не вмешался.
Главная наша забота позади, и я бы не отказался и сам пообедать.
Он бодро улыбнулся, потер руки, повернулся к подземному переходу, а они поспешили обратно к пустой и дымной дыре зала ожидания.
– Кажется, нам больше нечего тут делать, - сказал Уоттон.– В этой развалюхе все холоднее.
– А все-таки Рождество победило, - с неубывающей веселостью сказал м-р Понд, - огонь мы сохранили... Ах ты, пошел снег!
Они заметили, что в ранних зимних сумерках сквозь тяжелые тучи пробивается мертвенно-зеленоватый свет. Снег пошел, когда они двигались по бесконечной платформе; а когда они добрались до унылого зала, крыша и порог уже серебрились. Внутри весело потрескивал огонь; видимо, Дайер хотел согреться.
– Странно!– сказал Уоттон.– Все это похоже на рождественскую открытку. Наша мрачная salle d'attente {Зала ожидания (фр.)} скоро превратится в пародию на домик рождественского деда.
– Все тут пародия на пантомиму, - тихо и тревожно сказал Понд, - и, как вы говорите, это очень странно.
Помолчав, Уоттон резко спросил:
– Что вас беспокоит?
– Если и не беспокоит, то интересует, - ответил Понд, - что именно сделал бы человек, чтобы перехватить и перенаправить ящик в подобном месте, где нет ни ручек, ничего... Конечно, это не так важно, у него может оказаться вечное перо или карандаш.
– Далось же вам все это, - нетерпеливо сказал Уоттон.– Вы просто свихнулись на карандашах. А все оттого, что правите синими карандашами ваши вечные гранки.
– Тут был бы не синий карандаш, - сказал Понд, качая головой.– Я думал, скорее, вроде красного,
– Вы ведь уже все остановили, - настаивал его собеседник, - вы позвонили по телефону.
– Хорошо, - не сдался Понд, - а что бы они сделали, если бы знали, что я звонил?
Уоттон растерялся, а Понд сидел молча, шуруя угли и глядя в огонь.
Помолчав, он вдруг сказал:
– Хоть бы Дайер вернулся...
– Зачем он вам?– спросил его друг.– Как-никак, он заработал поздний обед. Насколько я понимаю, дело он завершил, все уже позади.
– Боюсь, - сказал Понд, не отрывая взгляда от пламени, - все только начинается.
Они помолчали снова, и молчание становилось все таинственней.
В очередном молчании росло что-то мистическое, словно мрак, сгущавшийся снаружи. А потом Понд внезапно заметил:
– Полагаю, мы вернулись на ту платформу.
Лицо Уоттона выражало лишь тупое удивление, под стать обстоятельствам; но в самой глубокой глубине его впервые коснулся неземной холодок. Сон обернулся кошмаром; дело не просто, прозаически сложно, его окутали неразумные сомнения, вне пространства и вне времени. Прежде чем он смог заговорить, Понд прибавил:
– Эта кочерга - другой формы.
– Что вы говорите?– наконец взорвался Уоттон.– Станцию наглухо закрыли, здесь нет никого, кроме нас, не считая буфетчицы. Не думаете же вы, что она поменяла мебель и вещи во всех залах?
– Нет, - сказал м-р Понд.– Я не сказал, что это другая кочерга. Я сказал, что кочерга - другой формы.
Не договорив, он отпрыгнул от камина, оставив в нем кочергу, и ринулся к двери, во что-то вслушиваясь. Уоттон тоже прислушался - и узнал, как явь, а не страшный сон, шум крадущихся шагов где-то на платформе. Но когда они выбежали наружу, платформа оказалась совершенно пустой - теперь уже сплошной и ровной полосой снега. Тогда они поняли, что шум донесся снизу. Глянув на рельсы, они увидели, что деревянное строение станции в одном месте прерывается травянистой насыпью, серой и выцветшей от дыма. Прибежали они как раз вовремя, чтобы узреть темную худую фигуру, карабкающуюся вверх по насыпи и ныряющую под платформу, причем таким образом, словно она вот-вот проскользнет на рельсы. Но фигура спокойно забралась на платформу и стала там, как пассажир в ожидании поезда.
Не говоря уже о том, что незнакомец практически вломился на станцию, преодолев все помехи, Уоттону, и так переполненному подозрениями, он с первого взгляда показался темной лошадкой. Любопытно, что он и впрямь немного смахивал на лошадь - у него было длинное конское лицо и он как-то странно сутулился. Он был смугл и дик, и его пустые глаза зияли мраком, просто не верилось, что они пристально смотрят. Одет он был в высшей степени убого - на нем был длинный, поношенный дождевик; и им подумалось, что они никогда прежде не видали такого унылого трагизма. Уоттону показалось, что он впервые заглянул в бездны, где отчаяние порождает те виды мятежа, с которыми он борется по долгу службы и, в силу необходимости, долг этот выполняет.