Пара Нага
Шрифт:
Когда мы наконец удаляемся в наши личные покои, привычный ритуал подготовки несет в себе комфортную интимность, выстроенную через опыт, превосходящий обычные вехи отношений.
— Инициатива расширения получит окончательное одобрение завтра, — говорит Неззар, пока его кольца укладываются вокруг нашей общей спальной платформы. — Твоя презентация убедила даже фракцию «старой школы».
— Их впечатлили нейронные данные, — отвечаю я, устраиваясь в своей привычной позиции — частично охваченная его кольцами, сохраняя контакт с узорами
— Она видит стоящую вещь, когда та перед ней.
Его кольца смещаются; одна массивная петля намеренно скользит вдоль моего бока, там, где узоры чешуи наиболее заметны. Контакт пускает дрожь по нейронным путям, специально адаптированным для реакции на его прикосновение — еще одно биологическое изменение, которое, вероятно, должно было бы беспокоить меня больше, чем на самом деле.
— Узоры распространяются, — замечает он, прослеживая чешуеподобные отметины, которые постепенно вышли за пределы торса и пошли по конечностям изящными сетями. — Твоя адаптация продолжает эволюционировать.
Его палец следует за одним особенно ярким узором вниз по моей руке туда, где он разветвляется на запястье с геометрической точностью; в этом прикосновении чувствуется нечто близкое к благоговению.
— Не просто адаптация к тебе, — поправляю я, намеренно заставляя его мощные кольца сжаться вокруг меня с тем давлением, которого я жажду. — Эволюция в сторону чего-то, чего никто из нас не предвидел.
Его глаза встречаются с моими, зрачки сужаются в тусклом свете.
— Это твой способ сказать, что ты больше не ненавидишь это?
Я смеюсь; звук получается мягким в нашей личной темноте.
— Думаю, мы уже давно прошли стадию «не ненавижу», не так ли?
Жар в его взгляде усиливается, чешуя по всей груди преображается узорами, сигнализирующими о возбуждении.
— Покажи мне, на какой именно мы стадии.
Приглашение заставляет свежую волну тепла скопиться между бедер; мое тело отвечает ему с павловской эффективностью, которая смутила бы меня, если бы это не было так чертовски приятно. Прошел год после беременности, а моя биология омеги всё еще реагирует на его присутствие альфы с постыдной готовностью.
Его кольца сжимаются вокруг меня с отработанной точностью — сдерживая, но не причиняя боли, контролируя, но не ломая. Прохладные гладкие мускулы скользят по моей разгоряченной коже, пока он переводит нас в нужную позицию: я прижата спиной к его груди, бедра широко разведены двумя мощными петлями, которые удерживают меня именно так, как он хочет.
— Я весь день ждал этого, — рычит он мне в шею, клыки задевают чувствительную кожу там, где моя метка присвоения выделяется постоянным рельефом. — Твой запах на той встрече со старейшинами Совета сводил меня с ума.
— Бедный альфа, — поддразниваю я, намеренно выгибаясь против его хватки. — Был вынужден несколько часов думать
Ответный рык вибрирует в его груди и отдается в моей спине.
— Я заставлю тебя за это заплатить.
Одна чешуйчатая рука скользит вниз по моему телу с хищным намерением, находя влагу, уже собравшуюся между бедер.
— Так готова для меня, — замечает он, и его пальцы описывают круги вокруг моего клитора с сводящей с ума точностью. — Твой рот говорит одно, но тело — совсем другое.
Грубые слова пускают по мне очередную волну жара, мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, пока смазка покрывает его исследующие пальцы. Это та часть наших отношений, которая остается первобытной и интенсивной — динамика альфы и омеги, которую цивилизация пытается контролировать, но лишь направляет в заранее определенные русла.
— Пожалуйста, — шепчу я, и слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.
— Пожалуйста — что? — Его пальцы продолжают безжалостное исследование, с безошибочной меткостью находя каждую чувствительную точку. — Скажи мне точно, в чем ты нуждаешься, Лира.
— Твои члены, — хриплю я, отбросив достоинство перед лицом растущей нужды. — Мне нужно, чтобы твои члены были во мне.
Это признание вызывает у него удовлетворенное шипение; его выдержка заметно рушится, чешуя каскадом расходится по торсу волнами изумруда и сапфира. Его двойные члены выходят из скрытой щели — толстые, ребристые и великолепно нечеловеческие на моем бедре.
— Вот так? — спрашивает он, приставляя два кончика к моему входу; прохладное прикосновение шокирующе контрастирует с моей перегретой плотью.
— Да, — выдавливаю я, подаваясь назад к нему, несмотря на сковывающие кольца. — Не дразни.
Он смеется, и в этом звуке слышится темное обещание.
— Но дразнить тебя — это половина удовольствия.
Несмотря на слова, он толкается вперед одним мощным движением, которое усаживает оба члена глубоко во мне; двойная ширина создает ту невозможную полноту, которая должна была быть болезненной, но вместо этого вызывает каскад удовольствия, когда яд входит в мою систему. Растяжение обжигает изысканно; мое тело вмещает габариты, которые разорвали бы немодифицированного человека в клочья.
— Ох, — выдыхаю я, внутренние стенки с жадной потребностью сжимаются вокруг двойного вторжения. — Так полно.
— Ты принимаешь меня так идеально, — рычит он, начиная двигаться размеренными толчками, которые протаскивают каждое ребро и текстуру по моим самым чувствительным местам. — Создана для этого. Создана для меня.
Его кольца сжимаются еще сильнее, полностью контролируя мои движения, так что я могу лишь принимать то, что он дает, и так, как он это дает. Такая скованность ужаснула бы любого другого, но для меня она стала освобождением — свободой от выбора, от контроля, от бремени принятия решений. В эти мгновения я просто чувствую.