Панфилыч и Данилыч
Шрифт:
Последовало долгое молчание.
– К тому все дело шло.
– Твой круг туда попадает.
– Мне не жалко.
Панфилыч сдержался, но шея у него надулась, пошла малиновыми пятнами. Крепкая еще шея, сразу не согнешь.
– Тебе и вправду ничего, вишь ты, – уже забыв про подкавыку, про свое изначальное стремление поддразнить Панфилыча, сказал Данилыч. – А мне, паря, хужее. Тебе там сто плашек потерять, а у меня, может, вся жизнь меняется. Может, переезжать надо будет. У меня с этих кедрачей завсегда план был. Во как.
Данилыч не мог долго печалиться,
Есть вот сильно крепкие люди, а укол в армии поставят – они и падают. А иной слабый – до ста уколов примет, и ничего ему, потому что слабый!
Вот и Панфилыч. Сильно переживать будет, тяжелый человек. Панфилыч сто рублей найдет на полу – не возвеселится, рубль потеряет – заболеет. Форменная это болезнь, вот и все!
Глава тринадцатая
МУРАШИНЫЙ СПИРТ
1
– Выспорили дак выспорили, – голос у Панфилыча дрогнул. – Это их теперь набежит в наши тихие тайги!…
Панфилыч громко, на весь барак, хрупнул зубом и не заметил, что Данилыч от этого звука съежился.
– Хуже слышал, Петра. Говорят, что в этом сезоне они уже там охотников своих завезли с той-то стороны!
– Не может этого быть.
– Завезли. Балай так и говорил, – заторопился Данилыч. – Передай, мол, Ефим Данилыч, чтобы конфликтов не было. Все, мол, ихняя взяла.
– Молчишь… – Панфилыч перевел на Данилыча тяжелый взгляд и больше ничего не добавил. В это слово он вложил все, что нужно было, чтобы привести слабую душу Данилыча Подземного в болезненное трепетание.
– Дак ведь тебе что, я ведь теряю… Переезжать придется мне-то. На другой участок. А ведь у меня семья, дом… Ты не переживай, Петра, – попросил Данилыч со страхом в голосе. – Что попусту переживать? Наше дело старое, годы-то!
– Однако писать надо. Охотники, мол, против. Рабочий самый класс. Передовики, а? Разве партия, правительство позволят? А?… – машинально сказал Панфилыч.
– Там тоже передовики есть. И тоже рабочий класс! Ихняя тайга, сам знаешь.
– Писать надо!
Лицо у Панфилыча отошло, краска слиняла, он даже потеплел, вроде пришел в себя.
Это удивило и обрадовало Данилыча, и он сразу посмелел:
– Тебя там побоялись!
– Побоятся.
– Это у нас ты – Ухалов Петр Панфилыч. А для них ты со всеми своими грамотами – плевок.
– Я плевок? – удивился Панфилыч.
– На примере говорю, простой охотник. Они вон с директором не посчитались, с районом! Замайские тайги мы же зажимали и мы же будем жаловаться?! Ты чо, угорел сегодня?
Отвлеченный производимыми в уме маневрами, Панфилыч пропустил без внимания дерзость с плевком.
– Старший-то у них знаешь кто? – Данилыч совсем развеселился.
– У тарашетских-то?
– Тиу-у-нов! Тиунов-предатель!
– Заразный! Всякую шваль собирают!
– Грозился, говорят, на тебя
– Нужон ты им, как медвежье дерьмо.
– Стало быть, нужон, если подсылали, – смехом пропустил выражение Панфилыча Данилыч. – Только я не пошел. Надо будет – другой участок приму у нас. Вон, в Золотоношу переезжай и бери ее. Уж Костю дождусь. Их уже распределяют. Дождусь Костика, вместе и обсудим. Ихнее дело молодое, образованное. Если он в Задуваеве будет оставаться, придется мне опять в торговлю переходить, что ли? Нельзя, чтобы семья расползлась. Вишь как, тоже неславно. Данила-то, старший мой, где-то на морях, вроде вокруг света ходит. Бесполезно ждать-то его. Елена – старшая девка – уехавши, тоже дети там. Забыла нас с матерью. Я и внуков-то толком не видел. Привезла, повертелась – скучно. Уехала. Мария, вот взять, смирная баба, дак муж бросил, куда от нее денесся? Внучки. Но уж у меня есть надежда – Костик! Это, я тебе скажу, утешение всей родительской старости. Уж такой разумный, ну просто ласковый! Вот, думаю, первое время буду ему опыт передавать. Уж чему их учат в техникуме, не знаю, а торговлю надо изнутри понимать. Он, может, и ученый, а наше дело темное.
Данилыч мог до бесконечности долго рассуждать в таком роде, лишь бы не мешали ему, пусть не слушают.
– На меня, значит, грозился? Тиунов-то. Он заразный!
– На тебя и на меня. Соседями будем.
– Ладно. Уж больших зверей нам не достать, а с маленького шкурку снимем. Это я тебе точно говорю. Он у меня попадется. Да. Значит, чего я у тебя сижу? Пришел будто по делу, а сижу. У тебя, я помню, мурашиный спирт был. Отлил бы чуть. Разломило спину, перед Мишей неудобно. Он, считай, третий день по плашнику мотается, а я отлеживаюсь. Право слово, разламыват. Конечно, другой бы на моем месте с человека за такую тайгу два пая брал. А я не могу. Совесть.
И правда, три дня ходил Михаил на дальних кругах, но Панфилыч не все три дня лежал, два из них он охотился и добыл еще двух соболей, в лесу их прямо ободрал и положил в тайник, в дупло, где накопилось уже одиннадцать…
2
– Что ж, Мишке у тебя хорошо живется.
– Как мы стали собой промышлять – на глазах переменился. Жить они стали – дай бог! Он сознает, как же. Пана его, жива была, через улицу здоровалась. Они мне как дети будто.
– Жалко парнягу. Молодые бабы – и помирают, а?
– Старых-то черт не берет, с молодыми тешится.
– Что ж он думает? Жениться надо – парень молодой. Хозяйство бросил, ни скота у него, ни огорода.
– Привык он к Пане-то, скучает, видно. Я, знаешь, не касаюсь. Молодежь. У них свое на уме. Но скучает за ней. Ночью разговаривает.
– Но, паря? Видится, стало быть. С ней, что ли, говорит-то?
– Может, видится, может, жарко натопили.
– Имя-то называл?
– Известно. Пана, мол, платок одень. Холодно, ветер.