Пандемониум

Потехин Дмитрий Владимирович

– О-о, еще один жирный котяра!
– главарь ощерил гнилые зубы.

Беннетт с непонимающим видом разинул рот. Евгений отпрянул, не зная бояться ему или радоваться.

– Хе-хе, а зыркает-то как, сразу видно, есть че прятать! Эй барин, не тяжело тебе?
– осклабился другой солдат с замотанной рукой и разбитым носом.
– А ну сымай шубу! Да поскорей, а то сдохнешь без покаяния!

– Я плохо понимает русский!
– внезапно выдал Беннетт и озарился невинной улыбкой наивного иностранца.

–

О-о!
– воскликнул губастый, единственный у кого борода еще не росла.
– Русский не понимает! Немец че ль?

– Ньет, Англия! Бритн!

Грабители дружно заржали, впервые в жизни слыша иностранный акцент.

Беннетт заулыбался еще жальче.

– Шут какой-то...
– глухо сказал самый старший с сединой в бороде и суровым сибирским взглядом.

– Птаха, бери у него чумодан!
– скомандовал вожак.
– А шуба тебе, Захарыч! По чину!

– Ува-ажил!
– благодарно зарычал седоватый, расплывшись в дремучей улыбке.

– А с этим че?
– презрительно фыркнул разбитый нос, сверкнув на Евгения взглядом.
– Этот, кажись, наш! Эй, гимназистик, ты че, язык проглотил?

– Да хрен с ним! Возьми у него шинель и деньги, если есть.

Доктор охотно позволил стащить с себя пальто, но, когда дело дошло до саквояжа, вдруг испуганно запротестовал и замахал руками.

– О ньет, ньет! Только не это! Пожалуйста! Это нет!

– А ну!
– губастый по прозвищу Птаха с силой вырвал саквояж из рук Беннетта.

– Глянь, че там внутри!

– Да тут... склянки какие-то, - Птаха потряс раскрытый саквояж, и внутри зазвенело множество ампул.
– Бутылки - как в аптеке!

– Лекарства - вещь хорошая, - с умным видом отметил побитый.

– Возьмем!
– кивнул вожак.
– Пригодится!

– Ну че, тварь?
– побитый нагло подмигнул Евгению водянистым глазом.
– Сам все отдашь или помочь?

Евгений молча снял шинель и вынул кошелек.

– Во-о!

Он забрал у Евгения вещи и щелкнул его по носу так, что в глазах зарябило.

– Эй, англичанин, скажи спасибо, что живым отпускаем! В Англии свечку за нас поставишь, понял?

– Товарыщ!
– блаженно воскликнул Беннетт, глядя в глаза побитому.

– Какой я те товарищ, гнида!
– побитый замахнулся на доктора прикладом, и тот, ахнув, сам собой от испуга повалился в грязный снег.

Разбойники расхохотались пуще прежнего и, отпуская шуточки, двинулись восвояси, довольные добычей.

Пальто доктора нелепо сидело на медвежьих плечах Захарыча. Птаха нес шинель и саквояж.

Беннетт униженно поднялся на ноги и, шмыгнув носом, достал из внутреннего кармана пиджака какую-то серебристую вещь вроде вязальной спицы, только толще и длиннее.

Шляпа слетела с его головы,

и даже в сгустившемся мраке Евгений разглядел проступающие на бледном лице ниже правого уха шрамы от кошачьих когтей.

Лицо доктора было не узнать. Из наивно-светлого оно превратилось в железную маску с кривой, как у акулы щелью рта и неподвижными плотоядными глазами.

Беннетт поднес серебристый жезл к своей переносице и закрыл глаза. Каким-то необъяснимым, неуловимым образом Евгений увидел (именно увидел), как из головы доктора выстрелил невидимый энергетический луч прямо в затылок, шедшего позади всех Захарыча.

Разбойник остановился. Друзья прошли еще метров десять, прежде чем заметили пропажу товарища.

– Захарыч!

Застывший как памятник Захарыч вдруг, не говоря ни слова, начал снимать с плеча трехлинейку.

– Э-э, ты че?!
– побитый первым направился к своему другу.
– Да не дури!

Он подошел к Захарычу и хотел шутливо стукнуть его в грудь.

– Обиделся что ли?

Захарыч коротким механическим движением всадил острый штык побитому в живот. Тот заорал, как свинья, и опрокинулся на спину.

Вожак и Птаха вскрикнули, как наверно закричали бы при виде мертвецов, лезущих из могил.

Тело, бывшее когда-то Захарычем, медленно двинулось в сторону атамана.

– Дед, ты че, с-сука!
– залопотал вожак.

Птаха, мыча, попятился назад, выронив саквояж и шинель.

Вожак поднял руку и выстрелом из 'Нагана' вышиб чудищу мозги. Тело повалилось, как спиленное дерево. Рядом продолжал визжать и корчиться побитый.

– Леха!
– прохрипел атаман, но даже не решился приблизиться к раненному другу.

Птаха дрожал как осиновый лист и трясущимся пальцем начал указывать на неподвижную фигуру Беннетта, чернеющую в ночи.

Евгений заметил, что кончик серебристого жезла, налился голубоватым светом.

– Это он!
– плакал Птаха.
– Он, он... деда заговорил!

Главарь в растерянности ударил Птаху кулаком по щеке, потом, яростно зайдясь матом, двинулся к Беннетту. Вскинул револьвер.

Евгений ждал выстрела. Но вожак не нажимал на курок. Будто не мог прицелиться или забылся.

Затем медленно, словно против воли, поднес дуло к собственному виску, и в следующий миг трупов стало уже два.

Беннетт, не спеша, направился к Птахе. Бедный дурак упал на колени и начал дико размашисто креститься, шлепая губами и роняя слезы.

– Не убивай, дядь! Дядь, не убивай!
– он повторял эту фразу как молитву или заклинание.

Доктор сшиб с его головы папаху, захватил левой рукой шею, и правой слегка кольнул Птаху в висок кончиком жезла. Мелькнула белая вспышка, и мертвое тело ткнулось лицом в грязь.