Пандемониум
Шрифт:
– Хватит!
– взвизгнул Евгений.
– Я писал этот стих для себя! Я не собирался читать его на публике!
– Вы собирались!
– ехидно покачал пальцем Арлекин.
– Еще как собирались! Хотели плюнуть в лицо своим друзьям, за то, что они вас не ценят. Вас тогда спасла чистая случайность.
– И что?
– У вас злая душа.
– Вы не смеете копаться в моей душе!
Евгений чувствовал, что ведет себя постыдно и нелепо, но состояние сна было сродни действию алкоголя. Он даже попытался выбраться на сцену, чтобы поговорить с этими насмешниками лицом к лицу. Доктор
– Вы не понимаете, каково мне жить!
– сквозь зубы прорычал Евгений, отдергивая руку.
– А чего же тут понимать?
– вздохнул Пьеро.
– Все просто. В безумном и страшном мире, в безумной и страшной стране, в безумной и страшной семье в безумную и страшную эпоху родились...
– Безумный и страшный...
– продолжил за него Арлекин и тут же шутливо осекся.
– Прекрасный и талантливый 'Вы'.
– Вам родиться бы лет на сто пораньше, - проникновенно и задумчиво промолвила Коломбина, все это время разглядывавшая себя в карманное зеркальце.
– Когда вчера, сегодня и завтра было одно и то же. Жить в усадьбе, просыпаться под пение жаворонка и стук крестьянского топора, дышать чистым, живительным воздухом, подставляя лицо нежной лазури.
– В рессорной бричке на бал, - дополнил Арлекин, заулыбавшись.
– Ночные аллеи, страстные признания, поцелуйчики.
– По вечерам при свечах писать стихи, - мечтательно поддержал Пьеро.
– Господи, какие шедевры вышли бы из-под вашего пера! Едете в бричке, за вами толпа босоногих детей, а вы им бросаете горсть конфет. А потом сами же это с негодованием описываете.
– Для крестьян вы были бы добрым божеством, для соседей милейший, почти святой юноша. И никаких усилий от вас бы не требовалось, просто быть собой. А вместо этого - фи!
– Коломбина брезгливо поморщилась.
– Грязь, хамство, война...
Это было явное издевательство, однако Евгений уже чувствовал, что готов расплакаться от той великой несправедливости, жертвой которой он пал, впервые увидев свет. Либо орать в иступленном гневе.
– Ваши переживания за страну, - вновь заговорил Пьеро.
– лишь ни что иное, как переживания за себя внутри этой страны, верно?
– Ваша влюбленность произрастает из страха встретить смерть в одиночестве.
– Ваши стихи - попытка закрепиться в этой жизни хотя бы с помощью искусства.
– Что вам надо?
– проскрипел зубами Евгений.
– Помочь тебе!
– дружески улыбнулся Арлекин.
– Ты кажешься себе стариком, потому что совершенно запутался, - продолжал Пьеро уже без издевки.
– Ты чувствуешь, что мир обманывает тебя, что он не показывает тебе, какой он на самом деле. Ты не можешь найти ключа. Есть два способа узнать, правду.
– Какие?
– прошептал Евгений.
– Первый способ неприятный. Ты найдешь его на лезвии своей бритвы, в барабане револьвера, под колесами трамвая или в ледяной воде Москвы-реки.
– Можно наесться спичечных головок, - со знанием дела заметил Арлекин.
– Второй... ты его уже видел этим вечером.
Евгений хотел возразить, что он никого не видел, но вдруг перевел взгляд на белое лицо Мсье Фантазма и заметил, как тот подмигнул ему сквозь черную линзу, дернув скулой.
Это
– Нет, нет, нет... Я вам не верю! Вы его слуги!
– заорал Евгений, испытывая дикий страх животного угодившего в западню.
– Вы обманываете меня!
– Зачем нам тебя обманывать?
– развел руками Пьеро.
– Зачем тебе обманывать самого себя?
Евгений вдруг понял, что никаких кукол на сцене нет и не было. Он оглянулся на доктора Беннетта, чтобы спросить, что происходит. Соседнее кресло было пусто. Исчез и Мсье Фантазм. Он сидел в зале совершенно один. Неожиданно весь зрительный зал, весь театр начал сворачиваться и уходить вниз, под землю на манер водоворота. Евгений вскрикнул, чувствуя, как паркетный пол плывет у него под ногами. Он бросился к выходу, начал перелезать через спинки кресел, прущих на него, словно льдины во время ледохода. Далеко, безнадежно далеко белела спасительная дверь... Через мгновение он уже кружился в чудовищной воронке, уходя все глубже и глубже в черноту, захлебываясь вихрем опилок, в который превратился пол. Услышал собственный вопль.
Первое, что различил Евгений был выцветший узор коричневых и золотых ниток на спинке дивана. Комнату заливал слабый, но все же прекрасный утренний свет зимнего солнца. Евгений перевернулся на спину, чувствуя нервную судорогу в ногах и омерзительную колючую сухость во рту. Слава богу! Никаких страшных кукол, никакого сумасшедшего театра... Кошмар лопнул как огромный мыльный пузырь, оставив в памяти лишь гадкое пятнышко влаги. Пройдет час и это пятно испарится без следа.
Игра
Но пятно не испарилось. Оно как кислота разъело ткань памяти, оставив в ней небольшую, но не дающую о себе забыть язвочку. Евгений редко видел кошмары. Самое странное было то, что этот сон был не такой уж страшный. Его ужасный финал впечатлил Евгения куда меньше, чем откровенный разговор с марионетками. Этот разговор во сне как будто вывернул его наизнанку перед самим собой.
Весь день Евгений безуспешно пытался вытравить из головы остатки сна. Через два дня он был уверен, что сон явился ему не просто так. Быть может, в нем заговорило его второе 'Я', то самое подсознание, о котором так любят фантазировать европейские психологи? На четвертый день он поклялся себе, что не пойдет на поводу у собственных предрассудков. А в следующую пятницу Евгений, ругая себя, оделся, сел в трамвай и поехал к театру сестер Зандаровых, чтобы раз и навсегда убедиться, что сон - всего лишь бессмысленное видение, не имеющее отношения к реальности.
В комнате за сценой сидели все те же лица, что и в прошлый раз. Ник в притворном восторге раскрыл рот, делая вид, что не верит своим глазам, госпожа Кранц кокетливо пошевелила длинным лакированными коготками. Но была здесь еще кое-кто. Евгений не сразу разглядел сидящую с краю в темноте сутулую фигурку с тяжелыми перстнями на пальцах и совершенно запущенной жутковато выступающей из мрака гривой серых волос.
Бледная, почти как Мсье Фантазм, Альцина Броева с полным равнодушием и, кажется, даже с раздражением посмотрела на Евгения, а потом косо взглянула на Ника.