Палач в белом
Шрифт:
Я вернулся в отделение и не спеша принялся собирать свои вещи – вопрос о моем пребывании в этой больнице был, кажется, решен. Вещей было немного – рецептурный справочник, личный фонендоскоп и карманный приемник «FM», в котором села батарейка, – но копался с ними я так долго, что за этим занятием меня застал Макаров.
На лице его было написано обычное выражение уверенности и довольства жизнью. Он заглянул в ординаторскую, подмигнул мне, а потом с веселым изумлением уставился на мой стол, где кучкой лежало подлежащее эвакуации имущество.
– Ты куда это собрался? – спросил он как ни в чем не
Я пожал плечами. Игорь Станиславович зашел в ординаторскую и по-приятельски уселся на край моего стола.
– Выбрось все из головы! – сказал он. – Ты чего расстроился? Я все уладил.
Я посмотрел на Макарова с недоверием, но он победоносно усмехался, небрежно покачивая ногой, обутой в модельный башмак.
– Я убедил старика, что он не прав, – сообщил Макаров. – Не знаю, чего тебя понесло на Маленковскую, но имей в виду, я сказал Штейнбергу, что у тебя там живет престарелая тетка, за которой нужно постоянно присматривать. У него явная склонность ко всякого рода племянникам и племянницам – он без труда поверил. Вопрос, таким образом, исчерпан. – Он лукаво посмотрел на меня и хлопнул по плечу. – А кто у тебя там на самом деле, а? Женщина? Любовь?
– Скорее дружба, – ответил я, убирая в стол имущество.
Роман Ильич, подслеповато щурясь, смотрел на ослепительно сверкающий прямоугольник окна и ждал конца утренней пятиминутки, которая по традиции проводилась в кабинете заведующего отделением. Ночная смена закончилась, и теперь можно было с чистой совестью отправляться домой, только дождаться окончания разбора, который сегодня проводил и.о. заведующего Романов.
Голос старшего смены, докладывающего об итогах дежурства, звучал монотонно и неторопливо. Романа Ильича неудержимо тянуло в сон. Он встряхивал головой и зевал, прикрывая рот рукой, но это не помогало. Раньше даже после тяжелой смены он чувствовал себя значительно бодрее, чем сейчас. Видимо, сказывалась постоянная нервотрепка.
В окне была видна асфальтовая площадка, ярко-желтые бока реанимобилей, зеленые пятна травы на газоне и высокая стена, огораживающая эту часть двора. В центре асфальтовой площадки о чем-то спорили и лениво переругивались водители.
Романов, которого в отделении не видели уже месяц, был необычайно активен, задавал язвительные вопросы, заставляя по несколько раз повторять одно и то же, и с удовлетворением утверждал, что в его отсутствие все распустились.
– Ничего, – сказал он в заключение. – Я теперь за вас возьмусь! Вольница закончилась. А то взяли моду... Вот, например, Ладыгин... Что, Ладыгин в другой смене? Ну что ж, поговорим и с другой сменой! Займемся, будьте уверены... А пока все свободны!
Роман Ильич с облегчением поднялся со своего места и направился к выходу. По правде сказать, ему было любопытно, на чем засыпался Ладыгин. Чужие неприятности он воспринимал с искренним удовлетворением, они странным образом помогали Четыкину самоутверждаться в собственных глазах. Может быть, причины лежали в далеком детстве, когда он был болезненным и слабым и обвинения в никчемности сыпались на него со всех сторон. Он был хуже всех в учебе, в труде, в спорте, и даже курить он так и не смог научиться.
«Нужно будет порасспрашивать в смене, – решил он. – Все равно кто-нибудь расскажет, в чем там дело». Он ленивой походкой шел по коридору, предвкушая ожидавшие его впереди два блаженных дня свободы и ничегонеделания, как вдруг сзади его окликнули. Четыкин оглянулся.
– Ну-ка, Роман Ильич! – нетерпеливо крикнул ему заведующий, выходя из кабинета. – Возьми-ка там у меня трубку! Кто-то тебя спрашивает! – И, моментально забыв о Четыкине, бодро устремился по коридору, подхватив под руку старшего врача смены и в чем-то его громогласно убеждая.
Роман Ильич застыл, будто споткнувшись, неуверенно оглянулся по сторонам и нехотя отправился обратно. Настроение у него мгновенно испортилось – будто его внезапно и намеренно окатили жидкой грязью.
Конечно, он ждал этого звонка. Он ждал его уже больше суток, но опять был застигнут врасплох. Если бы ему хотя бы дали сначала выспаться! Беззвучный стон вырвался из груди Романа Ильича.
В кабинете заведующего уже никого не было. Снятая телефонная трубка лежала на середине стола. Через раскрытую форточку доносилось рычание санитарных машин.
Роман Ильич подошел к столу и обреченно взял трубку.
– Четыкин слушает, – ровно сказал он.
– Это Артур, – сообщили ему. – Зайдите сейчас в библиотеку, посмотрите свежие газеты. Я к вам подойду.
В трубке сразу же послышались короткие гудки. Роман Ильич положил ее на рычаг и с тоской поглядел на беззаботных людей, копошившихся возле машин. Сейчас он ненавидел их всех. Он был лишен покоя, которым они обладали, и даже солнце над ними светило ярче, чем над Романом Ильичом.
Но выбора не было – он отправился в библиотеку. Официально она называлась трескуче и гордо: информационно-методический центр – и располагалась в том же крыле, что и кабинеты начальства. Врачи ходили в центр неохотно и подолгу там не задерживались, хотя выбор специальной литературы там обширнейший.
Скромно, придерживаясь места поближе к стеночке, Роман Ильич добрался до библиотеки и вошел в просторный, залитый светом зал. Возле стеллажей, набитых книгами, в окружении каталогов и компьютеров сидела библиотекарша – молодая и очень интересная женщина. Поговаривали, что она любовница главного, поэтому даже самые отчаянные ловеласы не делали попыток с ней сблизиться. Так что она была обречена на каждодневное одиночество и скуку.
Кроме библиотекарши, в зале находились двое врачей, которые, сидя порознь за полированными столами, заваленными книгами и научными журналами, усердно что-то писали в толстых тетрадях, изредка вскидывая голову и глядя по сторонам невидящими глазами. Наверное, они готовили диссертации.
Поколебавшись, Роман Ильич направился к отдельному столику, на котором лежали подшивки газет. Выбрав «Медицинскую газету», Четыкин плюхнулся на стул и принялся невнимательно перелистывать широкие, пахнущие типографской краской листы.