Падение Царьграда
Шрифт:
В эту минуту на возвышении показался отряд турецкой кавалерии с музыкой и пестро украшенные верблюды с подарками султана меккскому шерифу. Эмир обратил всё своё внимание на всадников, вождём которых он, очевидно, состоял, и зорко следил за тем, как они спешились и стали разбивать стан. Но пока он был этим занят, к нему подошёл шейх князя Индии и с низким поклоном сказал:
— Мой господин, высокопочтенный хаджи, сидящий вон там перед своей палаткой, приказал тебя приветствовать и предложить тебе гранатовой воды, которая действует очень освежительно.
По его знаку следовавший за ним громадный негр в белой одежде поднёс эмиру на блестящем
Сняв с левой руки стальную перчатку, эмир взял один из кубков и, поклонившись вставшему с ковра князю, выпил воду.
До самого вечера эмир и князь Индии были поглощены шумным, пёстрым зрелищем прихода и размещения караванов. Их было три: из Эль-Катифа, Дамаска и Каира. Толпы, составлявшие эти караваны, были самые разнообразные и разноплеменные. Рядом виднелись арабы, персы, индусы, турки, курды и кавказцы. Одни шли пешком, другие ехали на лошадях, третьи двигались на верблюдах, четвёртые медленно колыхались на спинах ослов. Всё это человеческое море быстро залило долину Эль-Зариба, наполняя воздух криками, звуками музыкальных инструментов и всем сложным шумом человеческой сумятицы. Все торопились занять для стоянки место поудобнее, толкались, суетились, разгружали верблюдов, раскидывали палатки. В общей суматохе старались водворить какой-нибудь порядок всадники с большими палками, но ещё более усиливали её, порождая рукопашные схватки. «Это не люди, а черти, бегущие от гнева Божьего», — думал князь Индии, смотря с удивлением на происходившую оживлённую, но беспорядочную сцену.
К закату солнца прекратилось бесконечно тянувшееся шествие караванов и его заменили самые невзрачные, несчастные толпы больных, нищих и всякого рода подонков восточного населения. Мало-помалу прибывшие ранее разместились кто где мог, и наступило сравнительное затишье. В начинавшихся сумерках стали виднеться разведённые огни, и наконец князь Индии вернулся в свою палатку, где уже всё было приготовлено для приёма приглашённого им гостя.
V
КНЯЗЬ И ЭМИР
Приёмная в палатке князя Индии была блестяще освещена шестью лампами, при свете которых рельефно выступала пестрота красок развешанных вокруг стен дорогих шалей. На богатом ковре сидели рядом князь и эмир, а перед ними, на низеньком столике, сверкавшем белизной слоновой кости, стояли корзинки с виноградом, фигами и финиками из Медины, тарелка с сухими лепёшками, два кубка и три кружки с мёдом, водой и соком гранат. В те времена на востоке ещё не знали ни кофе, ни табака, которыми теперь его обитатели утешают свою жизнь, но фрукты, мёд и различные воды вполне заменяли их. Гость и хозяин, по-видимому, совершенно уже подружились и разговаривали друг с другом как старые приятели.
— А что, эмир, — спросил князь, — чума уже прекратилась?
— Нет, она свирепствует ещё сильнее, хаджи. Прежде ей подвергались только отставшие от каравана люди, а теперь она поражает всех без разбора. Вчера мы подобрали богатого и знатного паломника, которого носильщики бросили на дороге мёртвым.
— Может быть, его убили?
— Нет, на нём найдено много золота.
— Может быть, у него взяли другие драгоценности?
— Нет, всё оказалось при нём.
— А куда всё это дели?
— Принесли ко мне, и оно находится в моей палатке, так как по закону всё
— Бич Божий, именуемый чумой, имеет свои за коны, и один из них обязывает нас закапывать в землю или сжигать всё, что принадлежало умершему.
— Но, хаджи, есть ещё высший закон, — сказал с улыбкой эмир.
— Не обижайся, эмир, я не думаю, чтобы ты опасался чего-либо. Позволь мне, эмир, спросить тебя ещё об одном, но лично касающемся тебя предмете.
— Спрашивай, я отвечу откровенно, да поможет мне в этом пророк!
— Да будет благословенно имя пророка! Верь мне, эмир, что я никогда не задал бы тебе этого вопроса если бы твоя речь не напоминала той музыкальной страны, которую называют Италией. Мне известно, что твой повелитель султан имеет на своей службе многих храбрых воинов, которые принадлежат не только к его обширным владениям, а даже христианским странам. Поэтому скажи, откуда ты?
— Мне ответить нетрудно, — произнёс эмир без малейшего колебания, — я сам не знаю своей родины. Не ты первый указываешь на итальянский акцент моей речи, и я не имею ничего против того, чтобы быть итальянцем, а так как случайно я научился говорить по-итальянски, то мы можем, хаджи, говорить с тобой на этом языке, если ты его предпочитаешь.
— С удовольствием, хотя тебе нечего бояться, чтобы нас подслушали, так как прислуживающий нам Нило — глухой и немой от рождения.
— Мои первые воспоминания, — продолжал эмир, совершенно легко переходя на итальянский язык, — ограничиваются тем, что я вижу себя на руках женщины под голубым небом, среди песчаного берега. С одной стороны простирался сад с оливковыми деревьями, а с другой шумело море. Потом я помню, что меня вносили в дом, такой большой, как будто он был замком.
— Согласно твоему описанию это, вероятно, был восточный берег Италии в окрестностях Бриндизи, — перебил его князь Индии.
— Потом я помню блеск пожара и страшные крики, а затем путешествие по морю в обществе бородатых людей. Но вполне ясно я начинаю помнить себя только с того времени, когда за мной ухаживала с любовью жена знатного паши, губернатора города Бруссы. Она называла меня мирзой, и я провёл всё своё детство в её гареме, а затем меня отдали в школу и на военную службу. С течением времени я сделался янычаром, а когда, благодаря счастливому случаю, я отличился, то султан перевёл меня в свой отряд телохранителей. Жёлтое знамя, которое теперь носят передо мной, принадлежит этому отряду, наконец, в знак своего неограниченного доверия мой повелитель назначил меня эмиром эль-хаджи. Вот и вся моя история.
— Это грустная история, эмир, — сказал сочувственно князь, — и ты ничего не знаешь больше о своих родителях?
— Ничего. Только могу предположить, что их замок был ограблен турками, которые в суматохе меня похитили.
— Ещё надо предположить, что твои родители были христианами.
— Да, но не верующими.
— Как не верующими! Ведь они верили в Бога?
— Да, но им следовало верить, что Магомет его пророк.
— Всё на свете происходит по воле Аллаха, — продолжал князь, несколько смущённый фанатизмом юноши, но ловко скрывая своё смущение, — и мы должны радоваться, что наша судьба зависит от него. Но тебя, эмир, я могу поздравить с тем положением, в котором ты очутился, благодаря воле Аллаха. Но прежде чем сказать тебе причину моего поздравления, я желал бы знать: можешь ли ты сохранить тайну?