Падение Царьграда
Шрифт:
Какой-то человек за оскорбление, нанесённое Иисусу Христу, был приговорён последним к наказанию, состоящему в том, что он будет скитаться на земле до вторичного пришествия Мессии. И этот человек ходил по свету из поколения в поколение, из века в век. Отец и дед клялись, что эта история справедлива, и, кроме того, заверяли, что близко знали несчастного и что он оказывал большие услуги их семье, которая поэтому считала его своим. Кроме того, они прибавляли, что он постоянно молил небо послать ему смерть и всячески старался навлечь её на себя, но она упорно обходила его, и он наконец пришёл к
Много лет прошло с тех пор, когда лавочник слышал эту историю, и ещё более со времени последнего посещения Константинополя таинственной личностью. Но он не умер! Он снова возвращался. Это было так странно, что трудно верилось такому необыкновенному событию. Во всяком случае, легко было убедиться в справедливости того, что сообщалось в письме: стоило только сравнить золотой медальон, хранившийся в шкафу, с восковой печатью.
Сын Иадая понял это и, сделав знак гонцу, вышел из лавки во внутреннюю комнату.
— Присядь здесь, — сказал он по-гречески, — и подожди, пока я вернусь.
Гонец улыбнулся и с поклоном сел. Тогда Уель надвинул на брови свой тюрбан и, взяв письмо, быстро отправился домой.
Он шёл так скоро, что почти бежал. По дороге ему встретились знакомые, но он не обращал на них внимания; и если они с ним заговаривали, то он не слышал их слов. Достигнув дома, он вбежал в дверь с такой поспешностью, словно его преследовала толпа. Очутившись перед шкафом, он стал торопливо перебирать различные предметы на второй полке, но как он ни перевёртывал их, медальон не находился.
— Боже мой! — воскликнул он, ломая себе руки. — Медальона нет. Он потерян. Как я теперь доищусь до правды!
Сын Иадая был вдов, и его молодая жена, умирая, оставила ему маленькую девочку, которой во время появления странного гонца было тринадцать лет. Для ухода за ней и для ведения хозяйства он завёл экономку, очень почтенную дщерь Израилеву. Естественно, что в своём смущении по поводу утери золотого медальона он вспомнил об этой особе, но в ту самую минуту отворилась дверь, и в комнату вошла его дочь.
Она напоминала мать чистым, светло-оливковым цветом лица и нежными улыбающимися чёрными глазами, в которых так светилась любовь, что не надо было выражать её словами. Девочка была весёлая, ласковая, приветливая и пела с утра до вечера. Часто, смотря на неё с любовью, он примечал в ней задатки всех достоинств покойной жены, которую он считал совершенством.
Несмотря на своё смущение, он посадил к себе на колени девочку и стал целовать её в обе щеки. Неожиданно его глазам представился золотой медальон, висевший у неё на шее. На его вопрос она объяснила, что экономка дала ей этот медальон как игрушку. Сняв медальон со шнурка, на котором он висел, Уель подошёл к окну и после тщательного сравнения его с печатью в письме убедился, что они совершенно одинаковы.
Он немедленно вернулся в лавку и, взяв Сиаму, отвёл его в свой дом, где поместил в комнате, отведённой для гостей, а на следующий день приступил к осуществлению плана его господина. Отыскать подходящий дом оказалось нетрудно, и он вместе с Сиамой выбрал двухэтажный дом на улице, огибавшей гору, на которой стояла небольшая христианская церковь.
Обращённая на восток,
Уель был очень доволен, что Сиама аккуратно платил за всё купленное. С ним было очень легко объясняться. Его глаза заменяли недостающий слух, а знаками, жестами и взглядами Сиама ловко разыгрывал целую пантомиму. Это особенно забавляло дочь Уеля, и она с любопытством следила за безмолвными разговорами.
Наконец всё было готово, и отремонтированный, обставленный мебелью дом ждал своего хозяина.
II
ПАЛОМНИК В ЭЛЬ-КАТИФЕ
Барейнская бухта находится на западном берегу Персидского залива, и на самой северной её оконечности возвышаются белые, одноэтажные мазанки города Эль-Катифа. Так как в Аравии ничто не изменяется, то эта бухта и этот город были известны в эпоху нашего рассказа под теми же именами, которые они носят и теперь.
Этот город в старые времена имел значение главным образом из-за дороги, которая шла оттуда на запад через безводные песчаные пустыни с одной стороны в Медину, а с другой — в Мекку.
Когда ежегодно наступало время паломничества в священный город, то об Эль-Катифе говорилось почти столько же, сколько о Мекке среди паломников из Ирана, Афганистана, Индии и других стран далёкого Востока.
По закону Магомета паломники должны быть в Мекке во время рамазана, когда сам пророк совершил первое паломничество. Из Эль-Катифа можно было достигнуть священного города в шестьдесят дней, делая в день средним числом двенадцать миль. Собравшись предварительно в Константинополе, Каире, Дамаске и Багдаде, паломники составляли обширные караваны и на пути останавливались в удобных местах, где устроены были торговые центры. Одним из таких центров был Эль-Катиф, и в нём преобладали торговцы лошадьми, ослами и верблюдами, а окружающая его страна представляла бесконечную ферму, на которой откармливали баранов и другой скот. Тут паломники могли получать всё, что им было нужно: сёдла, вьюки, сандалии, одежду, палатки и т. д.
Среди тысяч паломников, прибывших в Эль-Катиф в конце июня 1448 года, находился один человек, который обращал на себя всеобщее внимание. Он прибыл с юга на восьмивесельной галере с индусскими матросами и три дня стоял на якоре, прежде чем выйти на берег. Его судно не было военным или торговым, оно не было вооружено, в воде сидело очень неглубоко, следовательно, не имело груза. Прежде чем были спущены паруса, на корме была раскинута пёстрая, блестящая палатка. При виде этого на берегу было решено, что владелец судна был один из князей Индии, чрезвычайно богатый и явившийся сюда с целью доказать паломничеством в Мекку, что он истинный мусульманин.