Пациент скорее жив
Шрифт:
– Ну, – сказала я быстро, пока никто не успел больше ничего сказать, – по-моему, пора есть беляши. Мама зря, что ли, старалась?
Обед прошел неплохо. Говорили в основном Вика и Дэн, перебивая друг друга и споря по всякому поводу. Наблюдать за ними было сплошное удовольствие.
– А как у вас дела? – спросил Дэн, решив, что пора проявить заинтересованность в маминых делах.
Лицкявичус нахмурился и сурово посмотрел на Вику.
– А я чего? – покраснела та и отвела глаза. – Я ничего такого не рассказывала!
– Да ладно вам, – перебила я, – чего уж там, в самом деле… Пока,
– Но вы же нашли людей на «даче»? Неужели Власова уйдет?! – взвизгнула Вика.
Я и не подозревала, что у нее может быть такой пронзительный голос, и даже испугалась за свои барабанные перепонки.
В двух словах я рассказала девушке, сыну и маме о нашей печальной поездке за город. Все немного помолчали.
– Ну а у меня есть хорошие новости, – сообщил Дэн, немного разрядив обстановку.
– Да! – поддержала его Вика, мгновенно переходя от состояния печали к чуть ли не эйфории – способность, присущая лишь очень молодым. – Представляете, Агния, Дэна внесут в каталог молодых художников Санкт-Петербурга!
– Неужели? – спросила я недоверчиво, но в душе у меня уже расправляла крылья невероятная гордость за сына.
– Хочешь посмотреть, как все будет выглядеть? – с энтузиазмом предложил Дэн. – У меня есть на компьютере. Возможно, Андрею Эдуардовичу это неинтересно…
– Почему же? – возразил Лицкявичус. – Я с удовольствием посмотрю. Нужно же знать, чем живут семьи моих сотрудников.
– Сотрудников? – переспросила удивленно мама.
Я предпочла побыстрее ретироваться. За мной двинулись Вика, сын и Лицкявичус.
– На самом деле они берут всего одну картину… – немного смущенно заговорил Дэн, пока компьютер грузился.
– Это неважно! – ласково похлопала я сына по плечу. – Начало хорошее. Разве многим в твоем возрасте так везет?
– Конечно, немногим, – с готовностью поддержала меня Вика. – Ты же самый молодой среди всех, Дэн, не забывай!
– Что правда, то правда, – сразу же распрямил широкие плечи сынуля, чем снова неуловимо напомнил мне Славку. Он вставил флэшку в разъем, и на экране появился электронный проект альбома. – Вот! – не скрывая гордости, сказал Дэн, открывая страницу с собственной картиной – тем самым пейзажем, что он написал для клуба и за которую получил свой первый гонорар.
– Отлично! – похвалила я, хотя много раз видела картину.
– Не то слово! – воскликнула Вика и вопросительно посмотрела на Лицкявичуса, словно его слово в окончательном признании таланта молодого художника было решающим.
– Да, очень хорошо, – тихо произнес глава ОМР, внимательно вглядываясь в экран. – А есть оригинал?
Вот уж не думала, что Лицкявичус по-настоящему заинтересуется творчеством моего сына… И ответила за Дэна:
– К сожалению, нет. Он продан.
– Андрей Эдуардович и сам хорошо рисует… – начала Вика, но Лицкявичус прервал ее, не дав закончить:
– Моя мазня не идет ни в какое сравнение с твоей работой, Даниил. Кроме того, занимаясь тем, чем занимаюсь я, нельзя не уметь рисовать: это помогает в профессии, дает больше возможностей.
Сказав так, Лицкявичус окинул взглядом комнату моего сына.
– Здесь не прибрано, – вдруг смутился Дэн, хватая две рубашки, свисавшие со стула и отшвыривая их на диван. – Извините!
– Это твои альбомы? – вдруг поинтересовался глава ОМР.
Я проследила за его взглядом.
На диване, там, куда приземлились скомканные рубашки, лежала большая груда толстых художественных альбомов. Я помню, с каким трудом мы с мамой доставали их для Дэна: такие книги не только были редкостью, но и стоили недешево. Даже теперь, когда, казалось бы, в книжных магазинах можно купить что угодно, я с гордостью замечала, что многие из этих альбомов – настоящие раритеты, которых не сыщешь на полках.
– Мои, – кивнул сын. – А что?
– Мне кажется, там, на корешке, фамилия одного известного в свое время питерского художника. Верно?
– Вы имеете в виду Левицкого? – догадался Дэн. – Знакомы с его творчеством?
– Да нет, как раз – нет, – покачал головой Лицкявичус. – Но хотел бы взглянуть.
– Зачем? – удивилась я.
А сын уже принялся раздвигать кучу на диване. Альбом Левицкого находился в самом ее основании. Лицкявичус раскрыл его на первой странице, и выражение его лица странным образом изменилось, как бы просветлело.
– Так Левицкий был… абстракционистом, что ли? – пробормотал он.
– Если точно, то кубистом, – поправил Дэн. – Я не большой любитель данного направления в искусстве, но то, что он делал с цветом, – просто удивительно! Вот, посмотрите… – И сын раскрыл альбом посередине.
Удивительно, но я, являясь матерью юного дарования, совершенно не разбираюсь в искусстве. Бабушка, вынужденная много времени проводить с Дэном в детстве и таскать его и в школу, и на выставки, а потом и на натуру, как будто сама прошла ускоренный курс вместе с моим сыном, я же осталась совершенно безграмотной в плане живописи. Нет, я, разумеется, могу отличить Рубенса от Шишкина и импрессионистов от малых голландцев, но на этом, пожалуй, мои знания и заканчиваются. Что же касается абстрактных форм искусства, то я всегда была к ним совершенно равнодушна. Сюрреализм для меня ассоциируется однозначно с Сальвадором Дали, которого, как по секрету сообщил мне Дэн, современники считали мошенником, не имеющим никакого отношения к самому движению, так как он писал красивые образы, не имея даже возможности дать им хоть какое-нибудь объяснение. А уж кубизм, хоть фамилия Пикассо мне и известна, – для меня вообще закрытая книга.
Но, надо признать, сынуля оказался прав: Левицкий знал толк в цвете. Репродукции его картин, обнаружившиеся на развороте, показались мне красивым и замысловатым орнаментом, хотя под ними стояли названия: «Снег на Стрелке Васильевского острова» и «Сфинксы». Я не увидела ни Васильевского острова, ни сфинксов, как ни старалась, напрягая зрение.
– Действительно… – пробормотал Лицкявичус.
Но я поняла: он имел в виду вовсе не то, что ему понравился стиль художника.
Внезапно он принялся как-то лихорадочно листать альбом и наконец, издав странный звук, ткнул пальцем в страницу.