Пациент скорее жив
Шрифт:
Я протянула руку, но в голове у меня царил настоящий кавардак. После фиаско с первым супругом я дала себе слово, что больше никогда не выйду замуж. Зачем оно мне, замужество это? У меня есть мама и сын, есть собственный дом, хорошая репутация на работе, есть друзья и полно знакомых. Есть ОМР, в конце концов. Да, я люблю Олега, в чем теперь была абсолютно уверена, но вовсе не обязательно оформлять наши отношения документально. Мы оба чувствуем себя комфортно, предоставляя друг другу определенную степень свободы, и получаем удовольствие от того, что отсутствует реальная необходимость этой свободой пользоваться.
Кольцо скользнуло на мой палец, словно было специально сделано для меня. Красота огранки камней завораживала, но я не могла пошевелиться, словно превратилась в сталактит. Олег внимательно посмотрел на меня.
– Ты не хочешь, я правильно понимаю? – спросил он, и в его голосе я почувствовала плохо скрываемое разочарование. – Можешь объяснить? Мне казалось, у нас все хорошо…
– Да у нас и в самом деле все прекрасно! – быстро сказала я. – Но, Олег, я просто не уверена…
– Не уверена – во мне?
– Нет, не в тебе!
– Тогда что же – в себе? Есть кто-то еще?
– Да нет никого, просто… Я могу подумать немного? Хоть пару дней, а?
Я заметила, что Шилов заметно расслабился.
– Разумеется, – согласился он, поглаживая мой палец с кольцом. – Только пообещай одну вещь, ладно?
– Все, что хочешь! – В тот момент, испытывая чувство вины за то, что не приняла его предложения сразу, кинувшись на шею с криком «Твоя навеки!», я готова была пообещать Шилову все, что угодно.
– Носи кольцо до тех пор, пока не примешь окончательного решения, – сказал он.
– Хорошо, – кивнула я. – Я в любом случае не собиралась тебе его возвращать – слишком уж красивое!
Разбудил меня телефонный звонок. За окном шел дождь. Я нащупала трубку, одновременно обратив внимание на поблескивающее на безымянном пальце кольцо – значит, это был не сон!
– Да… – хриплым после сна голосом произнесла я в трубку.
– Хотите поехать туда, где держали пропавших пациентов?
Я не сразу поняла, кто говорит, но потом узнала голос Лицкявичуса. Он не потрудился поздороваться – впрочем, как обычно.
– Сейчас?!
– Я могу заехать минут через двадцать. Так как, едете?
– Еду, разумеется, еду! – воскликнула я, выскакивая из постели.
Он повесил трубку, прежде чем я успела задать хотя бы один из переполнявших мою голову вопросов. Зная, что если уж Лицкявичус сказал «двадцать минут», это будут именно двадцать минут, а не девятнадцать или двадцать одна, я мгновенно выхватила из ящика джинсы и, разворошив весь шкаф, вытащила одну из чистых футболок.
С тех пор как глава ОМР разбил свой американский автомобиль, пытаясь уйти от погони на скользкой загородной дороге, я не видела его за рулем [7] . Андрей Эдуардович времени не терял: взглянув на калейдоскоп машин, припаркованных около подъезда, я сразу же вычислила принадлежавший Лицкявичусу. Он себе не изменил: это оказался темно-синий американский «Крузер».
Едва я села на переднее сиденье, Лицкявичус тронулся с места.
– Кстати, добрый день, – сказал он, когда я наконец справилась с ремнями безопасности.
7
Подробнее
– Утро, между прочим, – поправила я.
– Для кого как, – едко обронил Лицкявичус.
Я не стала вступать в пикировку. С ним спорить – только нервы трепать: глава ОМР умел быть на редкость неприятным, когда хотел, и невероятно милым, когда уставал от «вредного» состояния. Вот и сейчас, кивнув на заднее сиденье, он бросил:
– Там кофе и рогалики для вас, если не успели позавтракать.
Я с благодарностью раскрыла пакет.
– Это обручальное кольцо? – между тем поинтересовался Лицкявичус.
– Э-э… не совсем, – пробормотала я, застыв, не донеся рогалик до рта.
– В самом деле? – усмехнулся он.
– Долго объяснять, – быстро ответила я. – Лучше расскажите, как вы узнали, куда ехать? Власова заговорила?
– Ничего подобного. Баба – кремень. Валит все на Урманчеева, который пока не обнаружен. Правда, Карпухин утверждает, что рано или поздно ее расколет, но пока что-то прогресса не видать. Зато разболтался нотариус, и благодаря ему стали известны кое-какие важные факты, в том числе место, куда свозили пациентов Светлогорки.
– Они живы? – выпалила я.
– Некоторые, – не отрывая взгляда от дороги, ответил Лицкявичус.
– Некоторые?!
– Теперь мы знаем, как все происходило. С самого начала вы узнали о том, что некоторых пациентов неврологии якобы переводили в другой корпус. Этим занималась Власова, а старшая медсестра, Марина, не знала, что перевод – «липовый». Она получала распоряжение в связи с нехваткой мест в отделении переводить пациентов в третий корпус, а дальнейшее ее не интересовало. Вы же сами выяснили, что в Светлогорке два третьих корпуса – «А» и «Б», и в одном из них дополнительное отделение неврологии планировалось. В случае проверки, не обнаружив пациентов в вашей неврологии, все свалили бы на путаницу в бумагах, переполненность больницы, уволили бы парочку «шестерок» и забыли о том, что люди-то домой не вернулись. Такую информацию нигде не отслеживают, ведь после того как больной выписался, он предоставлен сам себе.
– Но зачем вообще нужен был перевод? – недоумевала я. – Почему просто не выписать их?
– Некоторых из пропавших и «выписывали» – по документам. Однако если бы кто-то потребовал информацию и выяснилось бы, что больные являлись пациентами одного и того же отделения, выписались, а до дома так и не добрались, это выглядело бы подозрительно. А так, будучи «переведены» в другое отделение, они как бы переходили из ведения Власовой к другому человеку, и она больше ни за что не отвечала. Вы же заметили, что ни один из исчезнувших больных не умер в больнице? Их смерть подпортила бы показатели и по отделению, и по больнице в целом, возникли бы ненужные вопросы, и Власову бы прижали к стенке. Нотариус не знает всех деталей, но говорит, что, после того как пациентов «переводили» или «выписывали», их отвозили в некое место, называемое «дачей». Он утверждает, что понятия не имеет, что на той «даче» происходило в дальнейшем. Все дело было в переоформлении недвижимости пациентов Светлогорки.