Оула
Шрифт:
Оула сделал шаг назад и привалился затылком к холодному металлу двери. Так он простоял несколько секунд, осматриваясь. От ведра несло человеческими испражнениями и хлоркой. И то, и другое пахло резко, раздражая обоняние. Оторвавшись от двери и подойдя к топчану, он тяжело и устало опустился на него. Дверь со зловонным ведром несколько отдалились, но теперь слегка затошнило от затхлой постели, особенно от одеял и подушки, когда он попытался их разобрать и укрыться. «Ничего привыкну…» — Оула лег и стал смотреть на лампочку, ровно и мертво светившую под самым потолком.
Вдруг он почувствовал, что ему наконец-то стало легко и спокойно. Оула даже горько улыбнулся. Кажется, закончилась та неопределенность, которая высосала, вымучила его, извела. Постоянный, каждодневный, каждоминутный страх, перешедший в привычку вздрагивать и оборачиваться
«Интересно, наступило, нет утро? Меня подняли, было еще темно, и испуганная, явно разбуженная ночная сестра еще не разложила по крышечкам пилюли больным, что обычно она начинала делать часов в пять. Надо попробовать уснуть. Неизвестно, что принесет еще утро…» — Оула попытался закутаться в тонкие одеяла и согреться. В камере было прохладно и влажно. Ему почти удалось заснуть, но абсолютная, непривычная тишина прогнала сон напрочь. «Моя камера восьмая, но дверей гораздо больше. Неужели я один в этой подвальной тюрьме?! — рассуждал и прислушивался Оула. — Если есть то спят. Интересно, а есть ли еще пленные финны?!». Он смотрел на решетку над дверью, через которую, как ему думалось, должны проходить все звуки подвала.
И все же Оула был рад, что оказался там, где и должен находиться пленный. Трудно быть чужаком в другом, непонятном, мире, говорящем на другом языке, с другими привычками, лицами, недружелюбно, а порой зло, смотрящими на тебя. А ты ждешь, ждешь. Ждешь, когда придут за тобой и отведут вот в такую тюрьму или.…
Послышался какой-то шум, потом стихло и вновь — шум. Застучали гулкие шаги по ступеням. Кто-то тяжело спускался в подвал. Заскрежетал замок в наружной подвальной двери, и коридор наполнился звуками. Кто-то говорил, что-то брякало, чем-то стучали о пол и вновь скрежетали замки, скрипели отворяемые двери и опять говорили, стучали, бренчали, и все это медленно приближалось к Оула. Лишь почти у самой своей двери он понял, что происходит — разносят завтрак. Оула удалось уловить запах еды и журчание разливаемой жидкости, хотя мерзкий ведерный дух сильно мешал этому.
Вот и перед его дверью что-то глухо ударило о пол, открылось маленькое, квадратное окошечко, запустив в камеру более сильный коридорный свет. И почти тут же появились глаза, которые, вращаясь, окинули камеру. Только после этого дверь заскрежетала запорами и скрипуче распахнулась. В проеме появился военный в ремнях, фуражке и сапогах. Он неторопливо, по-хозяйски оглядел камеру, мазанул взглядом по Оула, подошел к умывальнику, заглянул в него, потрогал зачем-то носик, побренчал им, резко сказал в коридор, где стояли еще несколько человек и важно вышел, впустив за собой сразу двух военных, которые внесли мятую алюминиевую миску с остывшей кашей и столь же мятую кружку, на ходу наполняемую светлым чаем из большого, с ведро чайника.
Кашу, кружку с чаем, хлеб и ложку, как Оула и предполагал, поставили на табурет. Наполнили водой рукомойник и закрыли дверь. Несмотря на неприглядный вид еды, Оула торопливо съел и стал прислушиваться
Процессия раздатчиков еды возвращалась обратно, собирая посуду, грохоча уже пустыми емкостями, чайниками, баками, от которых еще громче бухало, лязгало и бренчало. Оула считал, сколько раз они открывали камеры и разговаривали с их обитателями. Получилось одиннадцать. «Значит, — рассуждал он, — нас всего двенадцать. И все кроме меня — русские, поскольку охрана не разговаривала только со мной». Это открытие и не обрадовало Оула, но и не огорчило. Отсчет камер по порядковым номерам велся справа от него. Стало быть, после него еще четыре человека, если все сидят в «одиночках». Но самих-то камер может быть и больше. Нет, все же стало как-то теплее на душе, то ли оттого, что рядом с ним находятся еще люди, пусть неудачники, пусть русские, но все же люди. То ли оттого, что он все же определился и теперь был по-настоящему пленным.
Отгремев баками, пустой посудой, ключами и затворами, тюремщики удалились. И вновь тишина — глухая, пустая. «Как в могиле», — подумал Оула и вытянулся на топчане. Первый тюремный завтрак неприятно отрыгался прогорклым подсолнечным маслом.
«Значит я не один, — вновь безрадостно и без сожаления подумал он. — Но их-то за что?! Ведь свои же, русские! Ну да ладно, кто их знает этих странных, воинственных людей». Оула повернулся на правый бок и стал разглядывать стену, всю исписанную еле заметными словами и цифрами то столбиком, то в строчку. Они были слегка процарапанные, а кое-где выдавленные в толстом слое краски, нанесенной на стену с огромными потеками. «Странно, — Оула продолжал вглядываться в поверхность стены. Он даже потрогал рукой бугристые наплывы, — словно застывшие слезы!». Едва он так подумал, как к горлу подступила горечь и комом застряла. Он собрал во рту слюну и попытался проглотить ее, чтобы освободиться от кома, но от этого лишь усилилось жжение и вдобавок запершило в носу, и мелко-мелко закололо в глазах. Стена с наплывами и царапинами дрогнула, ожила, затрепетала. «Да-а, здесь действительно плачут стены», — подумал Оула и крепко зажмурился. Одна слеза, высвободившись из плена ресниц, сверкающей каплей кинулась вниз, оставив мокрую дорожку до самого уха. Другая, медленно перекатилась через переносицу и пробежала поперек щеки. Неглубоко вздохнув, Оула, как когда-то в детстве, принялся тереть пальцами оба глаза.
Повернувшись на спину, вздохнул еще раз, но уже глубже. Лампочка под самым потолком разглядывала его равнодушно, холодно. «Скольких же она пленников повидала в этой камере? — без особого интереса рассуждал Оула. — И главное — где они сейчас?! Может давно в земле, а может, оправданы, и живут себе кто где?! А вдруг и меня оправдают? Вернее, разберутся по справедливости и… выпустят. И куда я?! Как до дома доберусь?! А что, если Финляндия уже в руках русских?! Вон сколько техники шло накануне, да и раньше шли и шли танки, везли пушки и живую силу. Не считано!»
Оула боялся, что сорвется, не выдержит его память и унесет домой, в Инари, где мама, а главное — Элли…. И опять начнутся видения и кошмары. Начнет высасывать душу тоска. Поэтому он запретил себе думать о доме. О чем угодно, только не о нем.
Словно предчувствуя, что вот-вот замелькают картинки из прошлого, Оула поднялся. Сел на топчан, согнув в коленях ноги и обхватив их руками, задал себе в очередной раз вопрос: «Ну и что же делать?! Ждать, когда.… Что это?!» Он прислушался: «Шаги. Кто-то опять спускается в подвал?». Было уже отчетливо слышно, как несколько человек спускаются по ступеням, деловито открывают наружную решетчатую дверь. Входят в коридор. «Да, похоже, двое», — Оула стал вслушиваться в шаги. Они уверенно приближались. Он перестал дышать: — «Неужели за мной?! Допрос или что-то еще!?». Мысли заметались, в жар бросило щеки, онемел затылок, вспотели руки: — «Нет, не задерживаются, проходят…». — Пустота, разочарование и… маленькая радость.
«Так-так, вроде бы к соседу в девятую». — До Оула отчетливо донеслись звуки открываемой двери и властный голос одного из тюремщиков. Он так же уловил шаги вышедшего пленника «девятой» неровные, осторожные. Снова лязг засова и все трое проследовали дальше, влево к далекой, в торце коридора, глухой двери, которую Оула не мог не заметить, когда его только привезли сюда. «Что же это за дверь, куда она ведет?». — Он услышал как мягко провернулся замок в этой «левой» двери, и как она почти бесшумно отворилась, впуская всю троицу. Также мягко и закрылась.