Отряд
Шрифт:
– Ну я, - настала Иванкина очередь удивляться.
– А что такое?
Вместо ответа мужик вдруг захохотал. Громко, что называется, от души. Хохотал долго, Ивану даже наскучило, потом, отсмеявшись, подозвал тех, кто сидел у костров, и даже тех, кто конопатил лодку. Иван даже смутился от такого внимания. А мужик… мужик показал на него рукой, словно демонстрировал какую-то особенную, принадлежащую лично ему вещь, словно бы хвастался:
– Гляньте, парни, кто к нам пришел. Терентия Уха новый дружок - Иван-приказчик!
Тут уж грохнули хохотом все. Правда, смеялись
– Слыхал я, - мужик со шрамом почесал под рубахой заросшую густым жестким волосом грудь, - как вы с Терентием в царевом кабаке гулеванили! Хорошее побоище устроили, молодцы! Кабацкая теребень до сих пор крестится.
– Ах, вон оно что, - с деланной ленцою отмахнулся Иван.
– Да, было дело. Но вот насчет драки и выпитого - сильно преувеличено.
– Ничего-ничего, скромник какой! Ишь - преувеличено! Терентий рассказывал, как вы в башне очнулись.
Обступившие парня матросы вновь засмеялись.
– Нечего зубоскалить, - внезапно оборвал их мужик.
– Давайте работайте, скоро в море идти. А ты, Иване, не скромничай. Ну, выпили и выпили, с кем не бывает. А вот то, что вы вяжицких упырей побили, - вот за это молодцы! Так их! Давай знакомиться, - он протянул руку.
– Я и есть Евлампий Угрюм, староста местный. Почто пожаловал?
Разговаривали в каморке - кормовой каюте одного из баркасов: Иван сослался на то, что беседа предстоит тайная, не для многих ушей. Уж конечно, пришлось и выпить с Евлампием, а куда денешься, когда так настойчиво предлагают, да еще и насмешничают, дескать, где уж мне, сирому, с этаким «питухом» тягаться!
Выдохнув, Иван хватанул кружицу… и едва не задохнулся, настолько крепким оказалось предложенное баркасником зелье.
– Что-о, что-о это-о?
– хватая широко открытым ртом воздух, только и смог осведомиться Иван.
– Ром, - охотно пояснил Евлампий, оказавшийся не таким уж и угрюмым.
– На островах южных из тростника делают.
– Хорошо - не из навоза… Так просьбишку мою выполнишь?
Староста ухмыльнулся:
– Смотря какую. Вот ежели попросишь курить тебя научить…
– Что ты, что ты, упаси Господи!
Вместе и посмеялись, после чего Иван, не вдаваясь особо в подробности, изложил суть дела.
– Ха!
– неожиданно хохотнул Евлампий Угрюм.
– Соперники, говоришь? Так уже приходили.
Иван от волнения чуть было не прикусил язык:
– И кто же?
– Служка один со Стретилова, - пояснил Евлампий.
– Не от себя приходил, посланцем. Сказал, человече один насчет плаванья в свейскую сторону договориться хочет, да чтоб - навроде тебя, Иван, - все тайно обделано было. Как раз к вечеру сегодня и придет договариваться.
– А куда придет?
– Сюда, к баркасам. Хочешь, так приходи, посмотри, кто таков. Ну что, - староста ухмыльнулся, - тяпнем еще по полкружки?!
– Ой, нет, - скривился Иван.
– Уж лучше вечером.
– А и правда! Вечером-то куда лучше будет. Эх, употребим под ушицу! Ну, жду!
Простившись с Евлампием
На полпути Иван вдруг остановился и, немного подумав, резко свернул направо, к площади и дальше, к Богородичному монастырю. Пока до вечера было время, которое следовало использовать с максимальной отдачей, - встретиться с Прохором, а если повезет, и с Паисием. Может, что-нибудь и прояснится насчет Варсонофия и утопленника.
Солнце уже взобралось к середине неба, сверкало, жарило, на Соборной площади многие купцы закрывали лавки, собираясь после обеда поспать. Обычай этот, якобы исконно присущий всем православным людям, соблюдали вовсе не все, а только тот, кто мог себе позволить без ущерба для деятельности провести пару часов в безделье. Иван к таковым не относился, да и судебный старец Паисий не производил впечатления человека, легко тратившего время. Вряд ли спит, вряд ли… До обедни бы только успеть, иначе ждать придется.
Юноше повезло: едва он вошел в ворота монастыря, как нос к носу столкнулся с возвращавшимся откуда-то Паисием. Судебный старец сам и окликнул, высунувшись из возка:
– Эй, Иване, тебя ли вижу?
– Здрав будь, святый отче!
– улыбнувшись, вежливо поклонился Иван.
– И тебя храни, Господи, - выйдя из возка, отец Паисий осенил парня крестным знамением.
– Никак в наш храм на моленье собрался? Хорошее, богоугодное дело.
Иван сконфузился:
– Врать не буду, отче, не так на моленье, как к тебе шел. Переговорить бы чуть.
– Переговорить?
– Паисий усмехнулся, пронзив собеседника быстрым пристальным взглядом.
– Что ж, идем в келью. Инда, до обедни успеем.
Келья судебного старца, располагавшаяся в правом крыле обители, напротив звонницы, сочетая качества приемной и рабочего кабинета, представляла собой довольно просторную горницу с покрытой поливными изразцами печью и узкими окнами, в переплет которых было вставлено цветное стекло. После летнего зноя в келье царил приятный полумрак. В красном углу, как и положено, висели иконы в золотых окладах, освещаемые изящной лампадкою. Напротив икон, почти посередине кельи, стоял стол, на европейский манер покрытый зеленым бархатом, на столе виднелись яшмовый прибор для письма, несколько перьев и аккуратная стопка плотной писчей бумаги, судя по белизне - немецкой. По левую сторону от стола, между окнами, располагалась длинная лавка для посетителей, а справа стоял резной шкаф с застекленными дверцами, за которыми виднелись книжные корешки. Книг было много - целое состояние.