Отряд

Посняков Андрей

Иванко ушел первым, подождал за углом, Василиска на пути оглянулась - не следит ли кто? Да кому надо?

Пристроились к большой группе молодежи - нарядно одетые парни и девушки с венками на головах шли вдоль реки к дальнему лесу. Введенский-то монастырь был как раз на нужном берегу, напротив Большой обители и посада, так что не надо было и переправляться.

День как зачался с утра чудесным, таким и оставался до самого вечера, да и ночь обещала быть сухою и теплой. Чуть стемнело, как и всегда в это время, не день и не ночь, что-то среднее; Введенский монастырь остался далеко за спиной, черный еловый лес придвинулся к самой

реке, становясь все гуще и гуще. Однако страха не было - не одни шли, да и видно было, как по другому берегу реки тоже идут люди, а по реке плывут лодки.

Идущие на праздник весело перекликались:

Девки, бабы, -

На купальню!
–

кричали идущие впереди парни.

Им отвечали с того берега:

Ладу-Ладу,

На купальню!

А эти снова:

Ой, кто не выйдет

На купальню,

Ладу-Ладу,

На купальню.

Тут подхватили и с лодок:

А тот будет

Бел-береза!

Ладу-Ладу,

Бел-береза!

Однако парни не останавливали перекличку, смеясь, кричали еще громче:

Ой, тот будет

Пень-колода,

Ладу-Ладу,

Пень-колода!

Иванко с Василиской уже догнали ребят и теперь тоже подпевали во все горло:

Ладу-Ладу,

Пень-колода!

Меж нарядными юношами и девушками шныряли мальчишки, тоже с венками на головах, народу постепенно становилось все больше - видны были и совсем взрослые мужики, и женщины, и даже старики со старухами - всем хотелось как следует отпраздновать Ивана Купалу. По старинным поверьям, как отпразднуешь, такой будет и урожай, такой и покос, такое и солнышко.

За вершины елей зацепился серебристый рогатый месяц, на белесое небо высыпали такие же белесые полупрозрачные звезды. Впереди, за деревьями, показались огни - видать, подходили к главной поляне. И правда, совсем скоро разгоряченная песнопениями толпа вышла к горящим кострам. Молодежь завела хороводы, затянула песни, кое-кто уже начал прыгать через костры. Иван взял Василиску за руку, улыбнулся, шепнул: это, мол, чтобы не потеряться. Девушка вдруг усмехнулась, кивнув на костер:

–  Прыгнем?

А, вдвоем, на пару?

Иванко, рассмеявшись, махнул рукой:

–  А и прыгнем! Бежим?

–  Бежим!

Разбежавшись, сиганули через костер вдвоем, взявшись за руки. Чувствовалось, как ожгло ноги пламя, - и вот уже матушка сыра-земля.

–  Эй, молодцы!
– закричала молодежь.
– Кто следующий?

Шумно было кругом, весело, водили хороводы, пели песни, славили солнышко. Устав, Иванко и Василиска уселись прямо в траву, среди молодежи. Кто-то - все равно кто - протянул им венки из желтых купальниц, пустили по кругу объемистый корец с брагой. Ядреная оказалась бражка, а уж вкусна! Интересно, из чего делали? Ягод еще вроде нет. Неужто с прошлого года осталась?

–  Ой, Иванко, а я и захмелела чего-то… - Василиска прижалась к парню, и тот почувствовал сквозь одежду тепло ее разгоряченного тела. Обняв девушку за плечи, прижал к себе - так многие здесь сидели, подобные вольности были сегодня в порядке вещей.
– Жаль, Митьки нету…

–  А может, и есть? Здесь ведь не разберешь, народу-то - тьма.

–  И правда…

Со стороны реки донеслись раскаты громкого смеха. Василиска встрепенулась:

–  Пойдем посмотрим, что там?

Иван улыбнулся:

–  Пойдем. Только я буду держать тебя за руку, а то потеряемся.

–  Держи…

Только они подошли к берегу, как какой-то голый парень, дико смеясь, окатил их грязной водой из большого ушата. Все вокруг заголосили, засмеялись.

–  Получили водицы? А теперь - купаться, эвон, на реке-то что деется!

Река у излучины вся кипела от юных нагих тел. Василиска передернула плечами.

–  Что-то не хочется мне в эту воду… Знаешь что, а говорят, еще можно искупаться в ночной росе!

–  В ночной росе?! Вот славно, - обрадованно воскликнул Иван.
– Так что же мы здесь стоим? Бежим к лугу!

–  Бежим!

Снова взявшись за руки, они выбежали на заливной луг, в густой траве которого тут и там виднелись веселящиеся парочки. Иванко хотел было остановиться, но девушка тащила его дальше, почти к самому лесу.

–  Ну вот, - наконец остановилась она.
– Здесь и тише, и трава гуще! А роса-то, роса… Что ж ты стоишь, раздевайся! Хочешь, я помогу?

–  Помоги… А потом я тебе, ладно?

Ласковые руки Василиски сняли с Ивана кафтан, а затем и рубаху, провели по груди, плечам… Юноша дрожащими пальцами расстегнул мелкие пуговицы Василискиного саяна, сбросил его в траву, через голову стащил с девчонки рубаху…

–  Ну?
– Та шутливо отстранилась.
– Давай-ка, теперь в траву, разом! И-и раз-два…

Прыгнули, завалились, ощутив кожей звонкую прохладу росы. Вынырнув из пахучего разнотравья, Иван привлек к себе Василиску и, обняв, жарко поцеловал в губы.

–  Еще, еще… - затрепетала дева.
– Целуй меня крепче, любый… И не только целуй… Сегодня ведь нет грехов!

А Иванку и не надо было упрашивать. Обнявшись, они повалились в траву… Ух и сладко же было!

Утомленные первым любовным пылом, разлеглись, подложив под головы руки, и молча смотрели на звезды. Кто-то тяжело прошагал мимо. Иванко привстал, дернулся, увидев широкие плечи незнакомца. Тот, услыхав шевеление, обернулся - чернобородый мужик со шрамом! Ныряльщик!

–  Веселитесь, веселитесь, - ощерив зубы, негромко сказал мужик.
– Я вам не мешаю, и вы не вздумайте мешать мне, ясно?